Юань Ху поморщился.

— Ты невинно умерщвлен в прошлой жизни… Сюань… Давай ты отдохнешь немного, а? Пообещай, что до визита императрицы ты будешь сидеть тише воды, ниже травы. Всё остальное сделаю я сам. И лапки не замараю.

— Ты уничтожишь Яня Цзюньмина, Яня Цзюньфэна и Чжун Ляньцин?

— Да. Ты ещё плохо контролируешь лисью кровь и ослеплён ненавистью.

Сюань умолк и несколько минут размышлял. Потом кивнул.

— Хорошо. До визита императрицы неделя. Я посижу тихо.

Янь Цзюньмин отказался ехать с телами сыновей в имение.

— Отец, я не могу… Просто не могу.

Янь Цзюньмин стоял посреди двора, прямой, в сером — так, как надлежало стоять для похорон. Перед ним были две повозки: одна с двумя трупами, крытая рогожей, вторая пустая, для него. Слуги уже запрягали; на козлах сидели вожатые, и кони били копытами в наледь.

Он не мог сесть в повозку с телами сыновей. Не мог сесть и отдельно.

— Просто не могу, — повторил он.

Янь Цзюньфэн вспылил так, как вспыхивает только старое, выдержанное, что всю жизнь умело молчать: не криком, а тем внезапным, белым, коротким огнём, от которого у слуг опускаются руки.

— Я не могу уехать до визита императрицы! — сказал он. — Не могу — понимаешь ты это? Через семь дней сюда войдёт императрица Ван с полной свитой — и я не могу стоять здесь с двумя гробами, не преданными земле! А больше некому. Ты старший после меня. Поезжай.

Уклониться от прямого распоряжения Янь Цзюньмин не мог. Он был его сыном. Он был учёный, он всю жизнь учил мальчиков, он знал, что такое долг, он сам это вдалбливал в чужие головы. Но, садясь в повозку — не в первую, а во вторую, — он сел так, чтобы не видеть рогожу.

Цзюньфэн поднял на прощание руку. Он не знал, что сын уже решил не приезжать назад.

Имение было южное, родовое, старое: два дома под черепичной крышей, конюшня, баня, пруд, всё обнесено стеной из дикого камня. Стояло оно на уступе над речкой, и с заднего двора за ограду вела тропка — короткая, обрывающаяся над обрывом. Ничего примечательного, обычная тропка к воде, которой уже десять лет не пользуются, потому что к воде теперь ходят другой, нижней дорогой.

Хоронили обоих сыновей в один день, рядышком, на родовом кладбище за стеной.

Гробов было два, а не четыре. Сестёр уже предали земле раньше. Служанки завывали. Янь Цзюньмин стоял у двух свежих холмов, смотрел, как земля уходит в яму, и не плакал. Он уже не мог плакать. В нём плакало тело: слезились глаза и дрожали руки, и он не знал, что с этим делать, потому что всю жизнь держал кисть.

После поминок, когда все легли, он вышел на задний двор. Он не взял с собой ни свечи, ни плаща. Шёл прямо, ровно, не спеша, как ходят люди, которые знают, куда идут, и не боятся сбиться. Дошёл до ограды, приподнял колышек, которым была привязана калитка, развязал, отворил — она всегда отворялась этим колышком, так уж он был пригнан, — и вышел за стену.

Тропка была в снегу. Спуск был скользкий, с наледью.

Он шёл ровно. Он вышел на самый край — тот, где земля кончается и начинается воздух, — и постоял.

Снизу была речка. Промёрзшая, в камышах. Сверху, с края, шёл ветер, короткий, ровный.

Он уже не думал про сыновей. Он думал, что не может вернуться, потому что вернётся — и его поставят в канцелярии рядом с императрицей, и он будет кланяться, и разговаривать вежливо, и отвечать на вопросы о роде Янь, а два его сына и две его дочери будут лежать в земле, и никого это не тронет.

Он хотел, чтобы кто-нибудь за это ответил. Но отвечать было некому.

Потом он шагнул. Шагнул без размаха, без крика, не закрывая глаз.

Тело нашли к утру, на льду, в камышах. Река в этом месте мелкая, но лед тонкий — тот, кто падает с сорока локтей на тонкий лёд у камышей, не выживает.

Прибежали слуги, тело вытащили на берег, накрыли. Послали нарочного в академию, где ждали императрицу. Через полдня нарочный был в Школе воинов отечества. Конь был взмылен. Гонец подошёл к Яню Цзюньфэну.

— Господин, Янь Цзюньмин, ваш сын, в ночь после похорон вышел за ограду имения и бросился с уступа над речкой. Тело найдено на льду в камышах поутру.

Он замолчал. Янь Цзюньфэн медленно, без всякой торопливости, как делают всё в его годы, повернулся к гонцу.

— Ты сам его видел?

— Сам. Я был при обмывании.

— Следы?

— Никаких, господин Янь. Лёд тонкий был. Кровь только от падения.

— Он был один?

— Один. Слуги спали. Он ушёл тихо. Колышек у ограды отвязал, накидку не взял. Следы только его.

Янь Цзюньфэн покачнулся, но устоял.

Юань Ху чистил ногти деревянной палочкой. Сюань ел курицу в красном вине по-фуцзяньски.

— Теперь ты понял, Сюань? Зачем было убивать Цзюньмина, когда он сделал это сам? — продолжил Юань Ху, не поднимая глаз. — Я просто оставил открытой дверь, выходящую на речной уступ. Он сам выбрал, куда шагнуть. И даже не оглянулся.

Сюань молчал. Ветер с речки принёс запах талого снега и глины. Юань Ху убрал палочку в чехол и посмотрел на него — спокойно, как смотрят на человека, который уже всё понял.

— Никто не обвинит нас в его смерти. Твоя рука тут ни при чём. Моя тоже.

Сюань медленно кивнул. Да, Юань Ху снова был прав.

Вдовствующая императрица не любила зиму и не любила зимние путешествия. И в академию она поехала не проверять и не наказывать. Она ехала показать, что двор помнит о своих. Когда-то во время дворцового мятежа, её, юную, с ребенком под сердцем, спас, спрятав на складе белья молодой охранник Чжао Вэньчжэн… Императрица помнила добро и умела быть благодарной: Чжао, боевой генерал, уже десять лет руководил академией.

Свита императрицы была большая: десять всадников, четыре министра-чиновника в первых рядах — и среди них, чуть позади, женщина в тёмном, лет пятидесяти, полная, с тонкими губами и с той особой осанкой, по которой сразу было видно, что она знает себе цену. Чжан Ляньцин.

Императрица въехала в ворота в час лошади. Она приняла рапорт директора, сказала два слова о погоде, вошла в главный зал академии, не снимая дорожного плаща. Снег таял на её плечах. Чжао Вэньчжэн, постаревший, с сединой в висках, поклонился низко, но она жестом велела ему выпрямиться.

— Я приехала не ради инспекций, Чжао, — проговорила она, отдавая приказ слугам оставить их вдвоём. — Я приехала, чтобы вы знали: двор не забыл ни вас, ни ваших заслуг. Пока вы здесь — академия жива.

Она прошла вдоль учебных рядов, касаясь пальцами холодных парт, будто проверяя, не остыли ли здесь души. Чжао молчал, зная, что её молчание — не упрёк, а уважение.

Академия встречала императрицу по полному чину. Задолго до полудня на плацу выстроили учеников. Наставники стояли отдельно, у веранды. Директор Чжао Вэньчжэн — во главе, в парадном кафтане, в чиновничьей шапке. За ним — деканы: Го Цзюань, Сюй Миндэ и Янь Цзюньфэн.

После парада их путь лежал в Зал Славы. Это был не каприз императрицы, а строгий обычай: любой государев человек, входя в академию, первым делом шёл к стенам с именами — потому что имена героев важнее живых, и живые это знают.

Директор поклонился и сказал:

— Зал Славы подновлён с осени, государыня. Прошу.

С императрицей пошла половина свиты — хранители, писцы, два чиновника канцелярии. Шли мимо дортуара, мимо кухни, мимо конюшен, где стояли кони государева экипажа и какие-то мальчики чистили их с удвоенной силой, и наконец подошли к длинному зданию с высокими дверями и глухими, зарешёченными окнами.

Зал Славы в академии был один. Внутри было прохладно, но сухо, пахло воском и старой бумагой. По четырём стенам — резные доски с именами, начиная от основания академии и до сегодняшнего дня. Под каждым именем — год смерти, под годом — короткая строка заслуги. Всего досок было шестьсот двадцать одна. Из них тридцать шесть — пустые, выструганные под будущее.

Императрица вошла, прошла вперёд, остановилась у середины первой стены — как останавливаются все, кто входит впервые, — и медленно пошла вдоль рядов, читая. Чжан Ляньцин шла в четырёх шагах позади, не поднимая глаз на доски, но видя их все сразу. Она знала эти стены. Она когда-то стояла в этом зале с тем же чувством, что имена на стене живут дольше, чем люди, и что её имени никто оттуда не сотрёт.