Янь кивнул и отпустил его. Сюй Мэй? Племянница декана Сюя? Тут ни угрозами, ни запугиванием ничего не добьёшься. Он велел позвать девушку. Когда она вошла, он стоял у окна, закрыв лицо руками. Услышав её шаги, убрал ладони, но не стёр с лица выражение горя.
— Сюй Мэй, девочка… Рад, что ты пришла.
— Господин Янь! Мне так жаль…
— Верю, малышка. Садись. Ты же общалась и с Юйлань и Юймин. Что с ними произошло?
Сюй Мэй, присев на кончик стула, задумалась. Ещё утром, после разговора с Бай Линем, в её голове что-то перепуталось. Она не сомневалась в правдивости Бая, когда тот сказал, что не замечал девиц Янь. Он смотрел на толпу сокурсников рассеянным взглядом, но подлинно никого не видел. Если бы она не заговорила с ним у колодца, он сам никогда не подошёл бы и к ней. В этом она была уверена. Но его последние слова… «Я человек, который не понимает любви, из-за которой можно придушить сестру… Это же людоедство».
Слова эти странно ударили её, и она впервые потерялась, не зная, что ответить.
Она привыкла мечтать о любви, читала о ней стихи, в которых, однако, не было ни слова о желании придушить сестру. Слова Бая показались слишком грубыми, но в них была какая-то отрезвляющая правда. Она думала о любви как о тихом свете в окне. Но, может, она просто не знала той стороны, где свет обжигает?
Она вспомнила, как в школе девочки шептались о ревности, о том, как одна из них разбила зеркальце соперницы. Тогда ей казалось это глупым, но теперь она поняла — это не про зеркало, это про страх потерять то, что считаешь своим. Она видела в этом лишь неуклюжесть чувств, но Бай Линь назвал это людоедством. Ей не хотелось соглашаться с ним, но просто не знала, как объяснить, что любовь — это не только нежность, но и тихая боль, когда смотришь на того, кто не смотрит на тебя.
При этом Сюй Мэй была уверена, что обе сестры были влюблены. Но почему она была уверена? Бай спросил: «Они говорили тебе это?», и она честно ответила: нет. Она и вправду ни от одной из сестер ничего подобного не слышала. Она просто знала это, как знают о смене погоды по тяжести в воздухе. Сюй Мэй поймала себя на мысли, что её уверенность зиждется не на фактах, а на ощущении. Бай тогда слушал, не перебивая, и Мэй поняла, что он ждал доказательств, а не её веры. А она не могла объяснить, откуда берётся эта вера, но она было твёрже любых признаний. В конце концов, любовь не всегда говорит вслух — иногда она просто живёт в том, как человек держит чашку, поданную ему без просьбы.
Но разве можно было объяснить это декану Яню?
— Обе они были в последнее время немного подавлены, — осторожно проговорила она, стараясь держаться фактов. — Юймин, когда я заметила у неё круги под глазами, пожаловалась на бессонницу. Юйлань в столовой почти ничего не ела.
Декан Янь слушал, и его лицо оставалось непроницаемым. Он не кивал, не хмурился — просто ждал продолжения. Мэй почувствовала, как её слова повисают в воздухе.
— Бессонница и отсутствие аппетита — это симптомы, а не причины, — сказал он наконец, и его голос был ровным, как линия горизонта. — Ты говоришь о том, что видела, но не о том, что знаешь.
Она хотела возразить, что иногда видимое и есть знание. Она сжала пальцы в кулак, чтобы не выдать дрожь.
— Я видела из окна, как Юйлань недавно о чём-то говорила с учеником Юань Ху Сянем. Но это было ещё до их отъезда в горы, — добавила она.
Декан Янь слегка приподнял бровь — единственное движение, которое выдало его интерес.
— Долго говорили?
— Нет, минуту.
Мэй поняла: он запомнил.
Донесла она по внутреннему раздражению и досаде. Бай Линь никогда первый с ней не заговаривал, и, если исключить его лаконичные ответы на её прямые вопросы, он с ней обращался, как с сестрами Янь: видел её в толпе, но не замечал и никогда с ней не говорил. Ему дела до неё не было. И это бесило.
Она прекрасно понимала, что её раздражение — не более чем детская обида, но ничего не могла с собой поделать. Бай Линь был для неё словно стена: никогда не пропускал её внутрь. Она пробовала злиться, игнорировать его, но это лишь усиливало глухое чувство, будто она что-то делает не так.
Однажды она нарочито встала у него на пути, он обошёл её, даже не замедлив шага, и тогда Мэй поняла, что дело не в её поведении. Для него она просто часть пейзажа, не более значимая, чем дерево у дороги.
Но Юань Ху был и того хуже. Однажды она окликнула его, и он обернулся, но и его взгляд был пустым, как у человека, который забыл, зачем его позвали. Мэй тогда улыбнулась, чтобы скрыть обиду, но внутри всё сжалось. Она решила перестать ждать. Если они не видят её, значит, ей нужно стать видимой. Но чем больше она старалась стать заметной, тем яростнее в ней кипела злость на них обоих — за то, что они заставили её сомневаться в собственном существовании.
…Потревожить личных учеников директора можно было только с его разрешения. Но Янь был спокоен: если он его не даст, ничто не помешает ему сказать, что директор препятствует расследованию. Однако, едва он переступил порог директорского кабинета, как увидел Чжао и двух его учеников, которые что-то писали. Увидев его, оба подняли головы, и Янь на мгновение замер.
Красота обоих мальчишек была завораживающей. Юань Ху обладал ночной красотой звездного неба — его черные волосы, казалось, впитывали свет луны, а янтарные глаза мерцали глубоким светом, словно далекие созвездия, не тронутые суетой. В его чертах не было резкости, но каждая линия — от тонких бровей до изгиба губ — дышала спокойной, почти неземной отстраненностью, и даже его молчание казалось наполненным смыслом, недоступным обычным людям.
Бай Линь Цзы сиял красотой рассвета. Его лицо словно озарялось первым лучом солнца: золотистый оттенок кожи, теплый блеск глаз, в которых отражалось живое, изменчивое утро. Каштановые пряди волос рассыпались мягкими волнами, придавая облику неуловимую легкость, а улыбка появлялась, как солнечное пятно на траве. В противовес холодному Юань Ху, Бай Линь Цзы был воплощением тепла и движения.
Вместе они создавали редкостный контраст — ночь и день, покой и пробуждение. Каждый, кто видел их вместе, невольно замирал, пытаясь уловить, где заканчивается одно и начинается другое — но граница всегда оставалась зыбкой, как свет между звездой и зарей. Янь замер лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы понять: он не ошибся в выборе момента. Чжао не поднял головы, продолжая выводить строки, словно не замечая гостя. Юань Ху отложил кисть, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство, без тени враждебности. Бай Линь Цзы же, напротив, чуть прищурился, и от того его лицо стало более отчуждённым.
— Я пришёл за разрешением, — произнёс Янь, не дожидаясь приглашения. — Ваши ученики нужны мне для допроса по делу о гибели сестёр Янь.
Чжао наконец отложил кисть и посмотрел на него. В его глазах не было ни удивления, ни гнева.
— Сестры Янь не имеют отношения к моим ученикам, — сказал он тихо. — Но, если ты настаиваешь, я разрешаю. Но будешь говорить при мне.
Янь кивнул, хотя внутри похолодел. Условие Чжао лишало его главного козыря — возможности задавать вопросы без свидетелей. Но отступать было поздно. Он перевёл взгляд на Юань Ху, который смотрел на него с лёгким интересом, словно на редкую птицу, и на Бай Линь Цзы, чья красота теперь казалась красотой змеи, готовой к нападению.
— Тогда начнём, — сказал Янь, садясь напротив. — Скажите, где вы были в ночь, когда погибли девушки?
— А уже выяснено, когда именно они погибли? — лениво поинтересовался Юань Ху.
— В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое, — прошипел Янь Цзюньфэн. Красавец бесил его.
— В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое мы были на горном перевале Моинь, куда прибыли накануне в час свиньи. До этого в течении четырех дней наш отряд в составе десяти человек дислоцировался в двух землянках, оборудованных под скальным козырьком. Разведка донесла, что банда численностью до тридцати клинков укрепилась в ущелье в трёх ли от места нашей дислокации. В ночь на двенадцатое мы скрытно выдвинулись двумя группами. Первая, под моим командованием, обошла ущелье с севера по карнизу, вторая — с юга, через заросли терновника. Связь поддерживали условными сигналами. К рассвету заняли позиции на господствующих высотах, перекрыв единственную тропу отхода и сняли часовых. Завязался бой длительностью около часа. Используя складки местности, мы вынудили бандитов сгрудиться у входа в теснину. На рассвете сопротивление было сломлено. Уничтожено двенадцать бандитов, захвачено в плен шестеро, включая их главаря. Наши потери — двое легкораненых. Изъято двадцать три клинка, семь пик и копий. Путь через перевал теперь безопасен, гарнизон приступил к креплению позиций, — Юань Ху чеканил слова, словно докладывал на параде.
