— Ты мог сказать настойчивее.

Он повернул голову.

— А он мог услышать с первого раза.

— Мог. Но баллы потеряли все.

Эннар некоторое время смотрел на меня, затем кивнул.

— В следующий раз скажу громче.

Я не была уверена, что он согласился со мной. Скорее, просто не хотел спорить.

Через несколько дней выяснилось, что я тоже могу слушать, но не слышать.

Во время дополнительного упражнения Эннар заметил, что ремень на моём налокотнике протёрся возле пряжки. Я посмотрела, решила, что до конца занятия хватит, и забыла.

На третьей связке ремень лопнул.

Накладка съехала, я потеряла время, пытаясь её поправить, и пропустила удар. Преподаватель остановил упражнение и снял балл за неподготовленное снаряжение.

Эннар ждал у выхода.

Я сама подошла к нему.

— Можешь сказать, что предупреждал.

— Я предупреждал.

— Теперь ты доволен?

— Нет. Другого ремня у тебя нет?

Вечером он показал, как распределить отверстия, чтобы кожа не рвалась по одной линии. Взамен я помогла ему разобраться с условными обозначениями на картах переходов. Оказалось, он хорошо читает местность, но плохо знает принятую в академии систему.

Мы занимались недолго и не каждый день. Иногда он приносил задачу, иногда я спрашивала о следах, которые он замечал на площадках. Ни один из нас не предлагал считать эти разговоры услугой.

Баллы оставались на своих счетах.

К середине месяца доска стала местом, возле которого менялось настроение целых групп.

Одни перестали скрывать облегчение, увидев чужое падение. Другие договаривались о совместных испытаниях, заранее обсуждая, кому сколько достанется. Несколько адептов почти не участвовали в дополнительных заданиях, зато их счёт рос после вечеров в нижних залах.

Дорвен вернулся к занятиям на второй неделе.

Я увидела его у оружейной площадки. Он двигался осторожнее, чем прежде, и ещё не участвовал в полных схватках. Наши взгляды встретились.

Он посмотрел на браслеты.

Я — на его грудь, которую стягивала под формой плотная повязка.

Мы разошлись, не сказав ни слова.

Больше ко мне не приходили требовать перевод. Но и приглашать в группы стали неохотно. Однажды я услышала, как адепт, собиравший людей на дополнительное испытание, сказал:

— Мне нужен тот, кто удержит дверь. Не тот, из-за кого её вынесет вместе с нами.

Он говорил не мне. Я всё равно услышала.

Велара стояла рядом, затягивая перевязь.

— Ты собираешься что-то ответить? — спросила она.

— А надо?

— Не знаю. Ты смотришь так, будто выбираешь, куда ударить.

Я отвела взгляд.

В тот вечер пошла не на состязание, а к Ксарену. Он заставил повторять упражнение с перемещениями, пока я не перестала думать о чужой фразе на каждом повороте.

Баллов снова не дали.

Успехи приходили неровно.

Я научилась проходить стену без рывка, который перегружал плечо. Стала раньше замечать, когда противник предлагает удобный выход только для того, чтобы поймать меня на следующем шаге. Дважды сумела не попасться Веларе на один и тот же обман.

На третий раз она использовала другой.

— Хоть теперь ты смотришь, — сказала она, когда я поднялась с песка.

— Это должно меня утешить?

— Это должно помочь в следующий раз.

Плечо постепенно перестало болеть при обычных движениях. Усталость оставалась, но уже не заставала врасплох. Я знала, какой темп выдержу до конца занятия, а в каком продержусь только короткое время.

Иногда это выглядело трусостью.

Однажды я отказалась от ответного удара, хотя могла достать противника, и отступила к границе разрешённого участка. Он рассмеялся и пошёл следом, уверенный, что я больше не успеваю.

Через несколько движений устал он.

Победу мне засчитали, но удовольствия она принесла меньше, чем я ожидала. Слишком много времени ушло на то, чтобы научиться не доказывать собственную силу там, где её не хватало.

На теоретических занятиях дела шли лучше. Я быстро разбиралась в знакомых схемах, замечала ошибки в соединении рун, но приходилось следить за ответами. Ирния Вейл могла быть хорошо обученной полукровкой. Ей не следовало знать вещи, доступные наследнице аэлири.

Однажды я промолчала, когда знала ответ.

Балл получил другой адепт.

Вечером я долго смотрела на доску, пытаясь решить, сколько ещё раз смогу позволить себе такую осторожность.

На двадцать второй день Эннар пришёл на занятие с забинтованной кистью.

Он сел рядом со мной, положил тетрадь на стол и начал расстёгивать сумку левой рукой.

— Что произошло?

— Неудачно договорился.

Я посмотрела на повязку.

— С кем?

— С теми, кто решил, что за договорённость полагается доплата.

Он говорил спокойно, но сумку открыл только с третьей попытки.

После занятия я нашла его фамилию на доске. Число уменьшилось на пять.

Эннар подошёл, пока я ещё стояла перед списком.

— Не нужно так смотреть. Они не забрали всё.

Я повернулась к нему.

— Ты ведь не сможешь сейчас работать в половине испытаний.

— Смогу в другой половине.

Он ушёл к доске дополнительных заданий и долго выбирал, пока не нашёл подходящее.

На следующий день вернул один балл. Ещё через два — второй.

Я не предлагала ему свои. Мой счёт тоже держался недалеко от красной черты, и мы оба это знали.

Но теперь, если собиралась на задание, где требовалось смотреть и запоминать, а не держать тяжёлый щит, спрашивала, пойдёт ли он.

Иногда это помогало нам обоим.

За три дня до окончания месяца я вернулась с дополнительной проверки, потеряв два балла.

Нужно было определить безопасный путь через помещение с отмеченными ловушками. Я заметила почти все признаки, но слишком долго проверяла последнюю дверь и не уложилась в срок.

Уверенность, с которой вошла на площадку, исчезла ещё до разбора.

Эннар ждал у стены. Его очередь была следующей.

— Там не все отметки означают опасность, — сказала я, проходя мимо.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Это разрешено сообщать?

— Нам не запрещали разговаривать.

Он кивнул, но внутрь пошёл без спешки.

Справился лучше меня. Не потому, что я подсказала, где ловушки, — этого я не знала. Он заметил, что возле двух дверей пыль лежит нетронутой, а к третьей ведут свежие следы служащих.

Вечером мы сидели в общей комнате для самостоятельных занятий. Я разбирала ошибку на схеме, он записывал условные знаки.

— Я видела следы, — сказала я наконец. — Просто решила, что они ничего не значат.

Эннар поднял голову.

— Потому что искала руны?

Я кивнула.

— На земле тоже бывает написано достаточно. Только не тем способом, к которому ты привыкла.

Он вернулся к тетради, а я ещё раз посмотрела на рисунок двери.

В последний день перед окончанием отбора я проснулась до сигнала.

В комнате было темно. Мэрра спала на боку, Десса лежала неподвижно, закрыв глаза предплечьем. С ней мы почти не общались. Мы не пересекались на занятиях, а в комнату она возвращалась только к самому отбою. На свободной кровати так никто и не появился.

Я достала счётную пластину.

Двадцать пять.

Вечером красная черта проходила ниже двадцати трёх. Мой запас был небольшим, но впервые за несколько дней позволял не считать каждый возможный провал заранее.

До закрытия счёта оставалось одно обязательное занятие и последнее дополнительное испытание, на которое я записалась ещё накануне. После него результаты должны были окончательно закрепить.

Я оделась, проверила снаряжение и вышла.

Эннара нашла возле доски.

Он стоял один. Вороны рядом не было, и без неё он почему-то казался ещё худее. На правой руке оставалась повязка, хотя пальцы уже сгибались.