- Мари! Уводи его! Питер, за мной!

Сумку в кусты. Карабин с плеча ложится прямо в руки – теплый, немного нетерпеливый.

Он выстрелил твари точно в голову, без промаха.

Звук был такой, словно пуля щёлкнула по камню или глыбе льда.

Шатун замедлил бег. Остановился и поднялся во весь рост, поворачиваясь к новому врагу. Пустотой вместо лица, дырой под капюшоном черепа и меха.

Карантир перезарядил не глядя, выстрелил снова - туда, где у живых сердце, и где на груди виделся черный разрез. И снова звук, словно выстрел ушел в землю или снег.

Белая фигура, не дрогнув, шагнула ему навстречу раз, другой - и взревела торжественно, запрокинув голову.

Он нашел, что искал.

"Я тоже".

Карантир успел сделать ещё один выстрел, а потом швырнул карабин и патронташ туда, где слышал Питера, крикнул "Заряди!" и выхватил оба ножа. Оттолкнулся от земли навстречу твари.

Без снаряжения так легко.

Мгновение он видел все - и как Мари птицей налетает на фермера и тащит его за собой прочь, и как Питер сбоку перехватывает карабин.

Потом цель заслонила все остальное.

...Шатун громадой высится над ним, и от его смрада перехватывает дыхание, а от холода коченеют руки, сжимающие ножи. И он на диво проворен, и длинные лапы его рассекают когтями воздух, не подпуская близко. Быстрее, ещё быстрее - первый бросок не вышел, резать лапы, где могут быть сухожилия, нырять под них, метя лезвием в горло, в подмышки, в бок, шатун вертится на месте, размахивая лапищами, норовя достать, зацепить, остановить, он мечется вокруг, бросается под ноги, рубя под коленями, целя в бок, в спину...

Здесь нужен ловчий отряд.

Он здесь один за троих, раз за разом вспарывая ножом белую шкуру, но только скрежет, как по камню, только холод вырывается оттуда, где должна быть плоть, и запах гнили и земли забивает рот, как грязь, где же щель в этих доспехах, где твое поганое сердце?

Сердце как молот колотит мгновения, обдает жаром ярость, он знает, сколько продержится, счёт идёт.

Потом он успевает - и взлетает твари на спину, целя под череп и в шею. Ноги скользят по шкуре, влажной от гнили, по клокам выдранной белой шерсти. Спина выворачивается из-под ног, и лапа цепляет его в прыжке и тащит.

Он ударил двумя ножами в пустоту под мохнатым черепом, а потом два невидимых клыка вошли ему между ребер, как сосульки.

...- Стреляй! - кричала Мари со стороны, - да стреляй же!

- Не могу, - простонал Питер сквозь стиснутые зубы, будто его услышат.

Перед глазами творилась жуть, которую он и представить не мог - живой человек, который двигается, как молния, так что глазу едва видно движения руки, а то и не видно, и чтобы такой громадный зверь вертелся легко, будто бурундук какой. Как стрелять? Они превратились в клубок белого и черного, невозможно понять, кто есть кто!

И лишь когда Фэйнор вдруг оказался у твари почти на загривке, сердце радостно стукнуло, и он прицелился, но слишком поздно, и вот тут что-то и случилось – Фэйнор дернулся, словно съехал назад, а зверь без морды извернулся и взмахнул когтищами...

Питер выстрелил в открывшийся грязно-белый бок.

Тварь не шелохнулась.

Питер закричал, уронил карабин, выхватил бесполезный, он знал, револьвер, прицелился, нажал на курок раз, другой, и еще, и снова. Шлёп, шлёп, словно в землю, в грязь, в насыпь. Патроны кончились. Перезаряжать! Он схватил патрон из сумки – быстрее! – а когда мгновение спустя снова увидел тварь, она уже опустила голову и пустую рожу навстречу ножам и дальше к добыче.

Питер ещё мог закричать, как во сне, через силу, и он закричал.

Но рев оглушил его и заглушил его крик, переходя в вой, жалобный, все выше и выше, от которого леденел живот и подкашивались ноги. Чудище отбросило рослого Фэйнора, как ребенка, и снова взвыло, мотая головой. Попятилось. Вой перешёл в стон.

Шатаясь, одной лапой загребая воздух, другой словно пытаясь расцарапать жуткую дыру в своей голове, оно побрело прочь, и все стонало, тоньше и тоньше, и от этого Питера пробрало ужасом ещё раз, потому что оно плакало, словно обиженный ребенок, только с удесятеренной силой.

Тварь скрылась в лесу, и только тогда Питер смог сдвинуться с места. Мари что-то кричала ему с другого конца поля, но он не понимал.

На подгибающихся ногах он побрел к лежащему навзничь Фэйнору, не зная, что увидит - и замер.

Ни одного пятна крови не было на лежащем. Только одежда сбоку была распорота когтями, кожа задета и вот там чуть кровило.

Но как же? Он же сам видел...

Мари налетела сбоку, встряхнула, толкнула, схватила теплой ладонью за руку, потащила - и Питер как очнулся. Наклонился над лежащим, потряс за плечо.

Ничего. Только голова мотнулась бессильно.

Фэйнор был бледный, как полотно, и в полном беспамятстве.

***

…Фермер был совсем не стариком, как поначалу показалось Питеру, а крепким жилистым мужчиной средних лет, просто он стоял по-стариковски беспомощно, как будто из него выпили все силы.

- Позови его сюда, - скомандовала Мари и занялась чем-то у тела Карантира, ничего не объясняя.

Фермер подошёл - медленно, запинаясь и озираясь беспокойно по сторонам. Его трясло.

- Надо... в дом, - сказал он негромко. - Жена поможет.

- Тогда помогите мне! - Питер торопливо повесил за спину карабин.

Питер думал, что Фэйнор тяжеленный, с его-то ростом, но оказалось, что нет. Вдвоем с фермером они справились – Джозеф за ноги, Питер под плечи, и понесли, и это было как в мастерской, когда они тащили собрата-художника домой после хорошей выпивки. Только здесь не было мастерской, дом чужой, и тело Карантира странно холодное – но он был жив, Мари сказала это твердо. А Мари следовала за ними, неся фэйнорову сумку, и это тоже было странно – легкая, воздушная девушка, которая порхала по камням, едва касаясь их туфлями – и догоняет их почти бегом с мешком на спине.

Дом фермера стоял за обширным полем. Они недолго передохнули на полпути, у свежих пней. Фермер перестал озираться и теперь смотрел на них внимательнее и как-то испуганно.

- Он... живой вообще? – спросил он неуверенно.

- Да, - ответила Мари.

Питер наклонился к Карантиру пощупать пульс, как делают врачи. На запястье и вправду что-то вздрагивало – редко, еле заметно.

- Живой, - повторил он. И, подумав, протянул фермеру руку.

- Питер. Питер Росс.

- Джозеф, - пожал тот руку недоверчиво, а затем словно выдохнул.

- Зачем вы вернулись? – спросил он.

- Вот поэтому и вернулись.

Джозеф яростно почесал в затылке и велел торопиться, пока не стемнело.

- Абигейл! - заорал он хрипло, когда дом уже был близко - приземистый, из цельных бревен, построенный на сто лет. - Открой, быстрее!

Его ждали. Дверь распахнулась, и показалась женщина в чепце и простом платье – с двустволкой в руках.

- Господь всемогущий, ты жив!

- Я в порядке! Быстрее его в дом, помоги!

Казалось, Абигейл сейчас или пристрелит кого-нибудь из чужаков, или огреет мужа по голове прикладом, такое у нее стало лицо. Но она опустила ружье и придержала тяжёлую дверь, обитую железными полосами.

"Медведя легко удержит. А то и не медведя."

Дом состоял из двух больших комнат: одна – гостиная с очагом и кухней, и вторая – спальня за дощатой дверью. В гостиной стояли кровати – маленькие и узкие, каждая в отгороженном закутке. Карантира положили на ближайшую; она оказалась мала, его ноги свисали на пол, но теперь он хотя бы был в доме и в безопасности.

Мари сбросила мешок и снова бросилась к Карантиру делать что-то непонятное, а Джозеф с женой кинулись друг к другу и обнялись, так что Питер смущенно отвернулся. За них уцепились двое детей поменьше, а мальчишка-подросток, старший из них, стоял в стороне и смотрел на чужаков исподлобья, не зная, что делать.

- Пожалуйста, помогите, - попросил Питер. - У вас есть лекарства?

И понял, что женщина и дети в ужасе.