— А танки? Самолёты?

— Танки и самолёты наши намного лучше. Но если предлагают, то конечно нужно брать. Еще их можно использовать как образцы для изучения. Но самое главное это сырьё, оборудование, транспорт. И помощь флота в северных конвоях.

Берия сделал пометку в блокноте.

— Разумно. Я передам Молотову. А ты, Егоров, будь готов: завтра на совещании у товарища Сталина будет поднят и этот вопрос. Если спросят, то отвечай уверенно.

— Понял.

Максим вышел из кабинета с ощущением, что его жизнь снова сделала резкий поворот. Ещё вчера он был в Минске, среди грохота и дыма. Сегодня был в кабинетах, где решалась судьба страны. И от того, что он скажет завтра, зависело больше, чем от любого боя.

На следующее утро, ровно в десять, он стоял в приёмной Сталина. Сердце билось ровно, но внутри было холодно. Рядом были: Жуков, Тимошенко, Молотов. Потом дверь открылась, и их пригласили в кабинет.

Сталин был на месте. Он сидел за столом, как всегда, с трубкой. Лицо его было усталым, но спокойным. Увидев Максима, он чуть кивнул.

— Товарищ Егоров. Наслышан. Проходите, садитесь.

Максим сел. Жуков начал с доклада о положении на фронтах. Говорил жёстко, без прикрас. Потом передал слово Максиму.

Максим встал. В кабинете наступила тишина. Он видел лица: Сталин, Молотов, Берия, Маленков, Тимошенко. Все смотрели на него.

— Товарищ Сталин, товарищи, — начал он, и голос его прозвучал ровно, — я докладывал генералу армии Жукову о положении на Западном фронте. Фронт держится. Армия отступает организованно, с боями, нанося противнику потери. Но если мы будем только отступать, то мы проиграем. Нужен рубеж, на котором мы остановим врага. Таким рубежом является Линия Сталина, названная в вашу честь, как линия, которая полностью остановит врага.

Он развернул карту, показывая старую линию укреплений.

— Эта линия восстановлена и готова к обороне. Доты вооружены, гарнизоны укомплектованы, боеприпасы завезены. Перед линией сплошные минные поля, надолбы, противотанковые рвы. За линией находятся мобильные резервы. Если мы отойдём к этой линии, сохранив армию, мы сможем остановить наступление противника и перейти к затяжной обороне, изматывая врага.

— А если не удержим? — спросил Маленков.

— Удержим, — твёрдо ответил Максим. — Если обеспечим постоянный подвоз боеприпасов и горючего, если бронируем рабочих оборонных заводов, если начнём ответные удары по тылам противника. Всё это уже делается. Но нужно усилить.

Сталин слушал, не перебивая. Потом произнёс:

— Вы предлагаете остановиться на старой границе?

— Да. Это последний рубеж, оборудованный для долговременной обороны. Дальше уже открытая местность, где у немцев будет преимущество в манёвре. А на Линии Сталина преимущество будет у нас.

— А наступление? — спросил Тимошенко. — Может, лучше ударить первыми, пока немцы не подтянули резервы?

— Наступать сейчас — значит распылить силы, — возразил Максим. — У немцев преимущество в танках и авиации. Мы не сможем его преодолеть лобовым ударом. Сначала нужно измотать врага, выбить его технику, сорвать темп. А потом уже контрудары. С опорой на резервы, которые мы накапливаем за Линией Сталина, в тылу.

Сталин перевёл взгляд на Жукова.

— Георгий Константинович, вы согласны?

— Так точно, товарищ Сталин. Я полностью поддерживаю предложения товарища Егорова.

Сталин помолчал, раскурил трубку. Потом произнёс:

— Хорошо. Готовьте директиву. Линия Сталина это последний рубеж. Но никакого отступления дальше неё. Только вперёд. И ещё, — он посмотрел на Максима, — что вы предлагаете по авиации? Мне докладывали, вы что-то задумали с ответным ударом.

Максим выдохнул. Он ждал этого вопроса.

— Товарищ Сталин, я предлагаю нанести ответный бомбардировочный удар по Берлину. В ближайшие недели. Это поднимет дух армии и народа. Покажет немцам, что война не будет для них лёгкой прогулкой.

В кабинете повисла тишина. Потом Сталин усмехнулся:

— Берлин. Это серьёзно. Кто сможет это сделать?

— Наши лётчики, товарищ Сталин. Они готовы. Нужно только подготовить маршрут и выделить машины.

— Хорошо. Готовьте. Я поддерживаю.

Максим сел. Внутри всё дрожало, но внешне он оставался спокоен. Его предложения приняли. Теперь предстояло самое трудное это уже выполнить их.

Когда совещание закончилось, Жуков подошёл к нему и пожал руку.

— Молодец, Егоров. Держался достойно.

— Спасибо, товарищ генерал армии.

— Возвращайся в Минск. Делай, что обещал. Я буду на связи.

Утром второго июля Максим и Козырев снова поднялись в воздух. Самолёт взял курс на запад. За окном проплывали поля, леса, дороги, та же картина, что и два дня назад. Но теперь Максим смотрел на неё иначе. Он знал: решение принято. Линия Сталина это последний рубеж. И он должен сделать всё, чтобы этот рубеж не пал.

Впереди был Минск. Впереди была война. И впереди ещё много, много боёв.

Максим засыпает, и ему снится Наталья.

2–3 июля 1941 года

Самолёт приземлился в Минске под вечер второго июля 1941 года.

Небо над городом было затянуто дымом, и, выходя на лётное поле, Максим почувствовал, как горчит воздух и не гарью костра, а чем-то другим, тяжёлым, оседающим на языке. За двое суток его отсутствия война подошла ближе. Фронт, ещё неделю назад проходивший у границы, теперь пролегал ближе к городу. Где-то на западе, за лесами, не умолкая, грохотала артиллерия. Этот звук, к которому Максим уже начал привыкать, снова напомнил ему о том, что отступать дальше почти некуда.

Козырев, не дожидаясь приглашения, сразу поехал в штаб: ему нужно было передать документы, полученные в Москве. Максим задержался. Он стоял у края взлётной полосы, смотрел на западное небо, багрово-серое, как остывающий металл, и чувствовал странную, тягучую усталость. Не ту, что приходит после бессонной ночи, а иную, глубинную, накопившуюся за годы. Усталость человека, который слишком долго нёс на себе знание о будущем.

В штабе его встретили молча. Павлов, осунувшийся, но по-прежнему подтянутый, пожал руку и без предисловий указал на карту.

— Немцы жмут. За сутки продвинулись ещё на пять километров. Но прорывов нет. Армия отходит. Потери есть, но управление сохранено. Твои РДГ работают. Авиация дерётся.

— Хорошо, — ответил Максим, хотя знал, что это «хорошо» это всего лишь передышка перед новым ударом. — Завтра начнём готовить ответный налёт на Берлин. И усилим снабжение. Москва дала добро.

Павлов кивнул и отвернулся к карте. Максим заметил, что у него дрожит рука, держащая карандаш. Он ничего не сказал, просто отошёл к своему столу, сел, достал блокнот. Но вместо работы долго сидел неподвижно, глядя на исписанные страницы.

Мысли его были далеко.

Он вспоминал.

В той, другой реальности, которую он так отчётливо помнил, этот день, третье июля 1941 года, стал одним из самых чёрных в истории Западного фронта. Там, в том мире, всё было иначе. Не было подготовленной обороны, не было плана «Рубеж», не было РДГ, не было ложных аэродромов. Не было даже элементарной связи между штабами. Армия, застигнутая врасплох, рассыпалась в первые же дни. И произошло то, что в военной истории потом назовут катастрофой Западного фронта.

Максим закрыл глаза и увидел это снова и при этом так ясно, словно кадры кинохроники.

Белостокский выступ. Тот самый, за который они сейчас боролись, отводя войска. В той реальности он стал гигантской ловушкой. Немецкая группа армий «Центр» нанесла два сходящихся удара: одна танковая группа ударила с севера, из Сувалкского выступа, вторая с юга, из района Бреста. Клин сомкнулся восточнее Минска, у города Слоним. В котле оказались основные силы 3-й, 10-й и части 4-й армий, что почти четыреста тысяч человек. Триста тысяч бойцов и командиров попали в плен. Десятки тысяч погибли. Танки, артиллерия, склады, аэродромы, всё досталось врагу. Западный особый военный округ фактически перестал существовать как организованная сила. Минск пал на седьмой день войны. Фронт рухнул, открыв немцам дорогу на Смоленск и Москву.