Козырев кивнул и вышел. Максим снова склонился над картой. Война шла третьи сутки, и теперь тыл решал не меньше, чем передовая.

Над Минском сгущались сумерки. Где-то на западе, за тридцать километров, шли бои. А где-то совсем далеко, за сотни километров, за линией Сталина, ждали своего часа резервы, которые должны будут переломить ход войны.

Он знал, что впереди еще годы тяжёлых боёв. Годы потерь, отступлений, контрударов. Но теперь у него была армия, которая не развалилась. Техника, которая работала. Система, которая держалась. И это было главное.

Максим достал из кармана письмо Наталье и снова убрал его. Не время. Сначала война. Сначала Линия Сталина. А потом, когда придёт победа, он вернётся домой и расскажет ей всё. Если выживет.

Он вернулся к карте. Впереди было много работы. И каждый день этой войны, каждый её час должен был быть прожит так, чтобы приблизить победу.

Хотя бы на один шаг.

25–30 июня 1941 года

К утру двадцать пятого июня стало ясно: немцы не остановятся.

После первого удара, после потери темпа, после организованного отхода наших войск они всё же продолжали давить. Вторая линия обороны держалась, но трещала. На отдельных участках противник прогрызал её, бросая в бой свежие танковые части и авиацию. Фронт медленно, с боями, откатывался на восток, но при этом не бежал, а именно откатывался, огрызаясь, оставляя за собой сожжённые мосты, заминированные дороги и могилы павших.

Максим снова не спал. Он потерял счёт бессонным ночам. Сон приходил урывками, по два-три часа в кресле у карты, в пропахшем табаком и порохом кабинете. Но тело держалось на каком-то внутреннем запале, который не давал расслабиться. Козырев, сам измотанный до предела, несколько раз предлагал ему поспать, но Максим лишь отмахивался: «Потом. Вот отгоним их и высплюсь».

Совещания, выезды на передовую, телефонные звонки, телеграммы, всё слилось в один сплошной поток. Максим координировал подвоз боеприпасов, проверял готовность промежуточных рубежей, согласовывал с Копецом действия авиации. Павлов, ушедший в работу с головой, советовался с ним всё чаще. Между ними установилось то, чего Максим не ожидал, а именно почти рабочее взаимопонимание. Война стирала старые обиды.

К вечеру двадцать пятого в штаб поступило донесение, заставившее Максима насторожиться. Немецкая разведка обнаружила участок, где стык двух наших дивизий прикрывался слабее всего. Противник начал сосредотачивать там танковый кулак. Если бы удар удался, фронт был бы разорван, и отходящие части могли попасть под рассечение.

— Нужно закрыть эту дыру, — произнёс Максим, склонившись над картой. — Но танков у нас на этом участке нет. Все резервы переброшены севернее.

— Что предлагаешь? — спросил Павлов.

— Выдвинуть туда мобильный отряд заграждения. Пусть заминируют все подходы, подорвут мост через реку, устроят завалы. И задействовать РДГ. Пусть бьют по тылам этой группировки: по колоннам снабжения, по штабам. Если мы сорвём им сосредоточение, удар захлебнётся.

— Группы и так работают на пределе, — заметил Климовских. — За последние сутки мы потеряли связь с двумя.

— И всё же попробуем. — Максим ткнул пальцем в карту. — Вот здесь, у деревни Заречье, работает группа «Гром». Они знают этот район лучше всех. Передайте им: главная задача это мост через реку Лань. Если они его подорвут, немецкая танковая колонна потеряет несколько часов, а мы выиграем сутки.

Павлов переглянулся с Климовских и кивнул.

— Передайте.

Максим отошёл к окну. Над Минском висело серое небо, и где-то далеко, на западе, снова громыхало. Он знал, что группа «Гром» это семеро бойцов, ушедших в леса ещё за неделю до войны. Они были хорошо обучены, но война есть война. Шансы, что все вернутся, были невелики. И всё же он отправил им приказ. Потому что по-другому было нельзя.

Ночь на двадцать шестое июня принесла донесение от «Грома». Короткое, как выстрел:

«Мост подорван. Колонна остановлена. Отходим. Есть раненые. Трое убитых».

Трое убитых. Максим прочитал это сообщение и долго сидел неподвижно, глядя на бумагу. Потом поднял голову и спросил у связиста:

— Кто командир группы?

— Старший сержант Ковальчук.

— Передайте: пусть уходят в лес. Раненых спрятать у местных. Задачу они выполнили. Пусть держатся до связи.

— Есть.

Козырев, сидевший в углу, не произнёс ни слова. Он знал, что творится у Максима на душе. Знал и то, что слова здесь не помогут.

Утром двадцать шестого выяснилось, что диверсия «Грома» достигла цели. Немецкая танковая колонна, шедшая к месту прорыва, была остановлена у разрушенного моста. Сапёры противника потратили несколько часов на наведение переправы, а за это время Павлов успел перебросить на угрожаемый участок резервный батальон с ПТР. Когда немцы наконец возобновили движение, их встретили противотанковым огнём. Атака захлебнулась. Фронт устоял.

— Сработало, — произнёс Климовских, докладывая обстановку. — Если бы не эта группа, немцы прорвались бы ещё затемно.

Максим кивнул, не отрывая глаз от карты. Он не знал, сколько бойцов из «Грома» ещё живы. Не знал, вернутся ли они. Но он знал, что их жертва спасла тысячи людей. И эта мысль, холодная и беспощадная, как сама война, помогала ему жить.

Двадцать седьмого июня фронт снова прогнулся. На этот раз удар пришёлся южнее, на стыке Десятой и Четвёртой армий. Немцы бросили в бой свежую танковую дивизию, и наши части, измотанные боями, начали отходить. Павлов приказал занять третий промежуточный рубеж, полевую линию, подготовленную ещё в мае. Максим выехал на место, чтобы лично проверить, как оборудуются позиции.

То, что он увидел, было далеко от идеала. Окопы, отрытые наспех, не имели полного профиля. Артиллерийские позиции не были укрыты. Проволочные заграждения отсутствовали. Но главное это люди. Солдаты, отходившие третьи сутки, были измотаны до предела. Они спали на ходу, валились с ног, но продолжали рыть землю, таскать ящики с боеприпасами, устанавливать пулемёты.

— Держимся, товарищ Егоров, — доложил командир полка, немолодой уже подполковник с запавшими глазами. — Немцы давят, но мы стоим. Отойдём только по приказу.

Максим пожал ему руку.

— Держитесь. Скоро подойдут резервы. Главное это не потеряйте управление. Если связи не будет, то отходите на второй рубеж, но только организованно, с боем. Понял?

— Так точно.

Он вернулся в Минск к вечеру. В штабе его ждал Козырев с пачкой донесений.

— Сводки за сутки. Немцы продвинулись ещё на пять километров. Но потери у них растут. Наши РДГ за сутки уничтожили три моста, два склада и колонну бензовозов. Противотанковые бригады отбивают атаки. Авиация работает.

— Потери у нас?

— Существенные. Но фронт цел.

Максим сел за стол и развернул карту. Линия фронта изгибалась, но не рвалась. Отход шёл медленно, с боями, с контратаками. Немцы платили за каждый километр. Но платили и наши.

Двадцать восьмого июня пришло сообщение, которого Максим ждал с первого дня войны: Жуков вызывал его в Москву.

— Егоров, — голос генерала армии был усталым, но твёрдым, — приезжай. Нужно обсудить дальнейшие планы. Фронт нуждается в твоих соображениях.

— Понял, товарищ генерал армии. Когда вылетать?

— Завтра. Самолёт за тобой придёт. Козырева бери с собой. Павлову передай: держать фронт, никакого отступления без приказа.

— Есть.

Максим положил трубку и задумался. Москва. Значит, планы меняются. Значит, Ставка готовит что-то новое. Он подозвал Козырева.

— Завтра летим в Москву. Вызов от Жукова. Подготовь документы: сводки по потерям, данные о состоянии войск, предложения по дальнейшей обороне. Всё, что может понадобиться.

— Сделаю.

Вечером, перед отъездом, Максим вышел на крыльцо штаба. Над Минском сгущались сумерки. Где-то за городом выла сирена — ещё одна воздушная тревога. Но в этот раз зенитки молчали: вражеские самолёты не прорвались.