— Успеем?

— Должны. Иначе фронт разрежут.

Павлов отдал приказ. Максим, не дожидаясь утра, выехал на место вместе с бойцами. Он хотел лично проверить, как идёт подготовка.

Ночь была тёмной, без луны. Максим стоял у машины, курил и смотрел на север, где, по данным разведки, уже сосредотачивалась новая немецкая дивизия. Он знал, что бой будет тяжёлым. Но он также знал: у них есть шанс. И они его используют.

Ночь на двадцать четвёртое июля

Фронт снова ожил. В половине пятого ночи немцы начали артподготовку. Тысячи снарядов обрушились на наши позиции, превращая окопы в месиво из земли и дыма. Максим стоял в блиндаже, смотрел на карту и ждал.

— Началось, — произнёс Козырев, входя с донесением.

— Началось, — повторил Максим.

Он вышел наружу. Ночь была освещена заревом разрывов. Грохот стоял такой, что земля дрожала под ногами. Немцы вводили в бой свежие силы. Их танки уже шли в атаку, пробивая проходы в минных полях.

— К бою! — раздалась команда.

Максим вернулся в штаб. Впереди были тяжёлые дни. Немцы снова наступали. И снова придётся отходить, с боями, с потерями, с кровью. Но он знал: до Линии Сталина оставалось чуть больше двухсот километров. И там, на этом последнем рубеже, они остановят врага. Чего бы это ни стоило.

Он взял карандаш и начал наносить на карту новые отметки. Война продолжалась. И он продолжал бороться. Потому что по-другому не умел. Потому что не имел права отступать. Потому что за его спиной была страна, которая верила в него. И он не мог её подвести.

Снаряды рвались всё ближе. Земля ходила ходуном. Но Максим, склонившись над картой, продолжал работать. Он не слышал грохота. Он слышал только одно: время истекало. И нужно было успеть. Успеть во что бы то ни стало.

24–27 июля 1941 года

Артиллерийская канонада не стихала до рассвета.

Немцы били по нашим позициям из всех стволов, методично перепахивая передний край. Земля ходила ходуном, в блиндаже осыпалась глина, керосиновая лампа на столе подпрыгивала при каждом близком разрыве. Максим стоял у входа, смотрел на всполохи и думал о том, что в этот раз удар будет самым сильным за всю войну.

Так и вышло.

В четыре утра, когда артиллерия перенесла огонь вглубь обороны, из предрассветной дымки вынырнули немецкие танки. Их было много, не меньше двухсот машин. Они шли волнами, при поддержке бронетранспортёров и пехоты, накатываясь на наши окопы, как стальной прибой. За ними, в сером небе, уже гудели пикировщики.

Наши встретили их достойно. Противотанковые орудия били прямой наводкой. Расчёты ПТР и РПГ, укрытые в ячейках, подпускали машины к себе поближе и били наверняка. Сапёры, не успевшие отойти, подрывали мосты и фугасы прямо под гусеницами. Пехота держалась с отчаянием обречённых.

Максим с командного пункта следил за боем. Он видел, как горит поле, как падают наши бойцы, как отходят на запасные позиции уцелевшие расчёты. Он понимал: фронт прорвут. Не здесь, так на соседнем участке. Немцы слишком сильны. Но каждый час сопротивления, каждый уничтоженный танк это выигранное время. А время сейчас это главный ресурс.

К полудню стало ясно: удержать рубеж не удастся. Павлов отдал приказ на отход. Войска с боями отступали на следующую линию, оставляя за собой минированные поля и горящую технику.

Максим и Козырев покидали командный пункт среди последних, когда снаряды уже рвались совсем рядом. По дороге они попали под миномётный обстрел. Осколки изрешетили капот, пробили лобовое стекло, но Максим лишь пригнулся и крикнул:

— Гони!

Козырев выжал газ, и машина, юзом развернувшись, рванула на восток.

К ночи добрались до главного штаба. Павлов был еще там: злой, уставший, но собранный. Увидев Максима, он молча кивнул и снова склонился над картой.

— Потери? — спросил Максим, подходя.

— Подсчитываем. Тяжёлые. Но не катастрофические. Дивизии отходят, сохраняя порядок.

— До Линии Сталина оставалось более двухсот километров.

Максим кивнул. Он не стал говорить, что в той реальности к середине августа немцы уже стояли под Смоленском и рвались к Москве. Здесь всё шло иначе. Медленнее. Тяжелее для врага. И это вселяло надежду.

Ночью фронт снова гудел. Немцы, не останавливаясь, преследовали отходящие части. РДГ и мобильные отряды заграждения работали без перерыва, взрывая мосты и устраивая засады. Авиация прикрывала отход. «Катюши» наносили короткие, но мощные удары по скоплениям врага. Война не затихала ни на час.

Утром двадцать пятого июля, когда Максим сидел в штабе и перебирал сводки, к нему подошёл Козырев с пачкой трофейных документов.

— Взяли у разбитой колонны, — пояснил он. — В основном накладные, карты, приказы. Но есть любопытное.

Максим взял бумаги, пролистал. Среди них был немецкий отчёт о действиях авиации. Немцы подробно описывали, как их пикировщики выжигают наши колонны, как зажигательные бомбы эффективны против автоколонн и складов. В отчёте упоминались бомбы с загущённым горючим, это прародители напалма.

Максим отложил документ и задумался. Зажигательные бомбы. В его времени это было грозное оружие, способное выжечь целые районы. Но сейчас, в 1941 году, у немцев были лишь первые образцы. А у наших почти ничего.

Он вспомнил, как в той, другой истории, уже в сорок третьем, на вооружение союзников поступили кассетные ротационные бомбы. Они раскрывались в воздухе, разбрасывая по земле сотни мелких зажигательных шариков, начинённых пирогелем. Одна такая бомба накрывала площадь в несколько сотен квадратных метров. Применяли их в основном ночью: огненный дождь, обрушивающийся с неба, производил чудовищный эффект и не только физический, но и психологический.

Мысль была дерзкой, но реальной. Если создать такую бомбу сейчас, в разгар отступления, немцы, скопившиеся в тылах, станут идеальной целью. Они стоят плотными колоннами на дорогах, их склады не защищены, их ночлеги слабо замаскированы. Пара удачных налётов и продвижение врага замедлится ещё сильнее.

Максим достал блокнот и начал набрасывать схему. Ротационная бомба: корпус из тонкой жести, внутри несколько сотен зажигательных элементов, начинённых пирогелем. Сброс с высоты. Вращение, разброс. Детонаторы такие простые, ударные. Поджигатель был белый фосфор или обычная горючая смесь.

— Что это? — спросил Козырев, заглядывая через плечо.

— То, что заставит немцев бояться ночи, — ответил Максим.

Он работал до позднего вечера. Разрабатывал конструкцию, считал вес, дальность разброса, эффективность. Потом, когда черновик был готов, позвал Козырева.

— Это нужно отправить нашему конструктору Николаю Тимофеевичу Кулакову и химику Даниилу Исааковичу Гальперини. Пусть займутся. Требования простые: дешевизна, простота изготовления, надёжность. Боеприпас должен быть таким, чтобы его можно было клепать на любом заводе, в любых условиях. И ещё: использовать только доступные материалы. Никакого дефицита.

— А пирогель? — спросил Козырев. — Это же не наша разработка.

— Наши химики справятся. Там, по сути, загущённый бензин с добавками. Рецепт я приложу.

Он передал Козыреву пакет с чертежами и запиской. В ней, кроме прочего, было указание: «Разработку вести в строжайшей тайне. Первый образец должен быть к середине августа. Испытания на полигоне. После немедленно на фронт».

Козырев ушёл, а Максим снова остался один. Он понимал, что до августа ещё нужно дожить. Впереди были тяжёлые бои, отступление, потери. Но теперь у него в рукаве был ещё один козырь. И он знал, что однажды этот козырь сыграет.

Ночь на двадцать шестое прошла в беспрерывных арьергардных боях. Немцы наседали, пытаясь смять отходящие колонны. Но арьергарды, усиленные РДГ и минными заградителями, сдерживали их. Дороги превратились в огненные реки: горели грузовики, мосты, деревни. Война, как ненасытный зверь, пожирала всё, что встречала на пути.