Павлов долго молчал, глядя на карту. Потом решительно кивнул. Видно было, что очень сомневается

— Добро. Готовьте операцию. Лично.

К ночи макет был готов.

Сапёры сколотили его из досок, которые нашли на разбитой лесопилке. Каркас обшили фанерой, навесили макет башни, приделали фальшивый ствол из бревна. Потом покрасили в защитный цвет, нанесли красные звёзды, накрыли брезентом. Получилось грубовато, но в темноте, на расстоянии, смотрелось как настоящий танк. Особенно если не приглядываться.

— Ну и страшилище, — усмехнулся один из сапёров.

— Страшилище, — согласился Максим. — Но оно может спасти нам множество жизней.

Трактор был старый «Сталинец», найденный в колхозе, его поставили под макет, соединили с ним тросами. В темноте, без фар, он должен был тащить деревянный танк по дороге, создавая иллюзию движения боевой машины. Впереди, метрах в двухстах, должны были идти сапёры, подсвечивая дорогу фонарями с затемнёнными стёклами.

Настоящие танки: пятнадцать Т-34–85 из резервного батальона Максим отправил в обход. Они ушли ещё засветло, скрытно, по лесной дороге, о которой знали только местные партизаны. Командовал ими капитан Рябов, танкист, воевавший на Халхин-Голе. Задачу он понял сразу: выйти к лощине южнее высоты, дождаться сигнала и ударить во фланг.

Максим сам проверял каждую деталь. Он знал, что если хоть что-то пойдёт не так: если макет завалится, если трактор заглохнет, если немцы разглядят обман, то начнётся бойня, и виноват в ней будет он. Но он также знал, что бездействие обойдётся ещё дороже.

В полночь макет выдвинулся на исходную позицию.

Ночь была тёмной, без луны. Только звёзды холодно мерцали в вышине, да где-то на западе, за высотой, изредка вспыхивали далёкие зарницы: артиллерия продолжала свою страшную работу. Трактор, глухо урча, тянул за собой деревянный танк. Гусеницы лязгали, брезент хлопал на ветру. В темноте, с расстояния в несколько сот метров, силуэт действительно напоминал танк, идущий в атаку.

Немцы заметили его почти сразу. Сначала застучал один пулемёт, потом второй. Пули защёлкали по брезенту, по фанере, по деревянному каркасу, выбивая щепки. Но трактор продолжал ползти вперёд, а макет, хоть и изрешечённый, не разваливался.

Тогда ударила артиллерия. Первый снаряд разорвался метрах в двадцати, взметнув фонтан земли. Второй был ближе. Третий ещё ближе. Но деревянный танк, как заговорённый, продолжал двигаться. Немцы не жалели боеприпасов: они били из пушек, из миномётов, из всего, что имели. Огонь был такой, что в воздухе стоял сплошной грохот.

— Пора, — произнёс Максим, глядя на часы.

Он стоял на наблюдательном пункте, в полукилометре от дороги, и следил за боем. Рядом притих Козырев.

— Передайте Рябову: «Начали».

Сигнал ушёл в эфир. И почти сразу, с юга, из тёмной лощины, ударили настоящие танки.

Пятнадцать Т-34–85 вырвались из леса одновременно, развернувшись в линию. Они шли на высоту с фланга, откуда их никто не ждал. Немцы, занятые обстрелом деревянного танка, заметили их слишком поздно. Первые же выстрелы снесли одно противотанковое орудие, второе, третье. Врытые танки, не имевшие возможности развернуться, были расстреляны почти в упор. Пехота противника, застигнутая врасплох, начала отходить, бросая пулемёты и раненых.

Через двадцать минут всё было кончено.

Высота была нашей.

Максим поднялся на неё вместе с первыми бойцами. Вершина представляла собой страшное зрелище: перевёрнутые орудия, разбитые пулемётные гнёзда, воронки, трупы в серых мундирах. У одного из врытых танков ещё дымился мотор. Второй завалился набок, словно подбитый зверь.

Капитан Рябов доложил коротко:

— Задача выполнена. Потери: четыре танка подбито, экипажи живы. Уничтожено три орудия, два танка, до двух взводов пехоты. Взяты пленные.

— Отлично, капитан. Спасибо.

Максим подошёл к краю высоты и посмотрел вниз, на дорогу, по которой совсем недавно полз деревянный танк. Там, в темноте, всё ещё светились фарами сапёры, осматривавшие макет. Трактор стоял, а деревянный танк, изрешечённый пулями и осколками, но всё ещё гордо высившийся на своём деревянном шасси, напоминал памятник военной хитрости.

— Этот танк теперь в музей, — тихо произнёс Козырев.

— Да, — ответил Максим. — И того, кто его придумал, тоже в музей.

Он не стал объяснять, что человек, придумавший деревянный танк, жил в другой реальности и звали его Иван Сидоренко. Но в эту ночь, на этой высоте, его замысел спас десятки, а может, и сотни жизней. И Максим был благодарен ему, так, как может быть благодарен один солдат другому, даже если они никогда не встречались.

Утром, когда рассвело, высота уже была укреплена. Наши бойцы врыли окопы, поставили пулемёты, подтянули миномёты. Противник, опомнившись, попытался контратаковать, но был отбит. Высота осталась за нами.

А деревянный танк, снятый с трактора, стоял на опушке леса, как напоминание о том, что на войне побеждает не только сила, но и смекалка. И Максим, проходя мимо, на мгновение прикоснулся к его изрешечённому борту. Он знал, что впереди ещё много боёв. Но в этот день, на этой безымянной высоте, они выиграли. И выиграли не числом, а умом. И это была их маленькая, но очень важная победа.

10–16 июля 1941 года

Больше двух недель прошло с начала войны. Две недели, которые вместили в себя столько, сколько иной раз не вмещается в годы мирной жизни. За это время фронт, державшийся на линии Молотова, прогнулся, сломался на отдельных участках и откатился к промежуточным рубежам. Но до конца не развалился. Армия отходила, огрызаясь, с боями, оставляя за собой перепаханные воронками поля, сожжённые мосты, заминированные дороги. Немцы всё ещё наступали, всё ещё давили своей стальной мощью, но их темп заметно снизился. Блицкриг начал давать сбои.

Максим это чувствовал по всему: по докладам с передовой, по сводкам о потерях, по тому, как менялся характер боёв. Если в первые дни немцы шли напролом, не считаясь с потерями, то теперь они действовали осторожнее: останавливались перед минными полями, ждали сапёров, подтягивали артиллерию, прощупывали фланги. Их танковые клинья, ещё неделю назад казавшиеся неудержимыми, теперь двигались рывками, словно спотыкаясь о невидимые преграды.

Но всё же они двигались. И к середине июля фронт на западном направлении отодвинулся на сорок-пятьдесят километров от новой границы. До Линии Сталина оставалось ещё двести пятьдесят — двести шестьдесят километров. Много. Но не так страшно, как могло быть.

Максим стоял у карты в штабе и в который раз перебирал в памяти цифры той, другой реальности. Он помнил, что там, в его истории, к этому времени, а именно к середине июля 1941 года Западный фронт уже перестал существовать как организованная сила. Минск пал на седьмой день войны. Сотни тысяч бойцов были убиты, ранены или попали в плен. Немцы вышли к Березине, а местами и к Днепру, продвинувшись на триста-четыреста километров за две с половиной недели. Катастрофа была полной и беспощадной.

Здесь всё было иначе. Фронт держался. Армия отступала, но организованно, с арьергардными боями, с контрударами, с постоянным сопротивлением. Потери, конечно, были, война без потерь не бывает, но они были в разы меньше, чем в той истории. И главное: управление не было потеряно. Связь работала. Штабы знали обстановку. Командиры отдавали осмысленные приказы. И это, пожалуй, было самым важным достижением.

Он закрыл глаза и снова увидел те, другие цифры. По данным немецкого командования, только в Белостокско-Минском котле было взято в плен более трёхсот тысяч советских бойцов. Ещё десятки тысяч погибли. Танков было потеряно более трёх тысяч. Авиация свыше полутора тысяч машин, большая часть на земле, в первый день. Вся эта масса людей и техники просто исчезла, перемолотая в жерновах блицкрига.

А здесь, в этой реальности, потери за то же количество дней составляли около двадцати пяти тысяч убитыми и ранеными, около трехсот танков и двухсот самолётов. Тяжело. Горько. Но не смертельно. Армия жила. И это было главное.