Сталин выслушал, не перебивая. Потом перевёл взгляд на Берию.

— Лаврентий Павлович, это по вашей части. Подключите институты. И проследите, чтобы работа шла не на бумаге, а давала результат.

— Сделаем, товарищ Сталин, — ответил Берия, делая пометку в блокноте.

Максим внутренне выдохнул. Ещё один шаг к тому, чтобы лишить врага его главного козыря, преимущества в управлении войсками.

Сталин слушал, не перебивая. Потом поднял руку.

— Это всё?

— Есть ещё одна личная просьба, товарищ Сталин. Она касается не техники, а людей.

Сталин поднял бровь.

— Какая?

— Прошу оставить вместо меня генерал-лейтенанта Карбышева, который должен теперь отвечать за инженерные работы на последнем рубеже и продолжить готовить их к атаке немцев.

Сталин переглянулся с Берией.

— Лаврентий Павлович, это по вашей части.

— Разберёмся, — коротко ответил Берия.

Максим выдохнул. Он знал, что эта просьба может показаться странной, но он не мог иначе. Карбышев был нужен для Линии Сталина.

— Спасибо, товарищ Сталин.

Сталин посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы странный человек, Егоров. Для достижения цели не смотрите ни на что. Авторитетов для вас не существует. Главное это выполнить поставленные задачи. Остальное в сторону.

— Это не так, товарищ Сталин. Для меня существуют авторитеты. Просто они не носят мундиры.

Сталин усмехнулся одними уголками губ.

Сталин поднялся из-за стола, и в кабинете мгновенно стало тихо. Он подошёл к сейфу, стоявшему в углу, открыл его и достал небольшую бархатную коробочку. Максим смотрел на это, не понимая, что происходит. Верховный вернулся к столу, раскрыл коробочку и извлёк из неё орден: серебристый знак с развевающимся красным знаменем на фоне золотых колосьев и шестерни. Орден Трудового Красного Знамени. Сталин держал его на ладони, и в свете настольной лампы металл тускло поблёскивал.

— Товарищ Егоров, — произнёс он, и в его голосе не было привычной жёсткости, — вы сделали для страны больше, чем многие, кто носит генеральские погоны. Вы построили заводы, создали оружие, подготовили армию к войне. Вы отправили лётчиков на Берлин и вернули их живыми. Вы дрались на фронте и работали в тылу. Сегодня я подписал указ о награждении вас орденом Трудового Красного Знамени.

Он шагнул вперёд и, не доверяя этого никому, сам приколол орден к левой стороне груди Максима. Булавка вошла в сукно кителя с тихим щелчком. Максим стоял, не дыша. Он не ожидал этого. Он никогда не думал о наградах, ни когда сидел в лагерной камере, ни когда собирал первый танк, ни когда отправлял диверсионные группы в тыл врага. Он просто делал то, что считал нужным. А теперь Верховный Главнокомандующий лично прикалывал к его груди орден.

— Служу Советскому Союзу, товарищ Сталин, — произнёс Максим, и голос его предательски дрогнул.

Сталин отступил на шаг, оглядел его — усталого, осунувшегося, с орденом на груди и кивнул.

— Идите, Егоров. Работайте. Война ещё не выиграна.

Максим вышел. В приёмной его ждал Козырев.

— Ну? — спросил майор. Я смотрю тебя наградили?

— Едем в Красноярск, — ответил Максим. — Теперь у нас новая война. Война за станки. И мы должны её выиграть.

Козырев усмехнулся.

— Как всегда. Поехали.

А где-то там, на западе, за линией фронта, продолжали грохотать пушки. Война не ждала. И Максим знал: его новая работа она не менее важна, чем всё, что он сделал до этого. Потому что без тыла не будет фронта. А без фронта не будет победы.

И он должен был эту победу обеспечить. Любой ценой.

Середина августа 1941 года

Самолёт приземлился на красноярском аэродроме под вечер. Максим вышел на трап и на мгновение замер, вдохнув знакомый воздух: горьковатый запах дыма от заводских труб, смешанный с запахом хвои и близкой реки. Дома. Наконец-то дома. Он не был здесь с конца весны, с тех самых дней, когда уезжал на учения в Белоруссию, ещё не зная, что вернётся только через два месяца, через войну, через кровь и потери. Козырев, спускавшийся следом с чемоданом, тоже принюхался и усмехнулся.

— Ну вот, Егоров. Дым отечества. Сладок и приятен, как говорили древние.

— Это не дым отечества, — ответил Максим. — Это дым наших цехов. И он мне нравится больше, чем все ароматы мира.

На лётном поле их встречали. Максим сразу увидел знакомую фигуру: Кошкин, в своей неизменной одежде, стоял у машины и махал рукой. Рядом с ним, чуть поодаль, переминались Воронцов и Астров. Все трое выглядели уставшими, но глаза горели тем самым огнём, который Максим так хорошо знал: огнём людей, делающих важное дело.

— Егоров! — Кошкин шагнул навстречу и стиснул его в объятиях, едва не оторвав от земли. — Живой! Дождались!

— Живой, — ответил Максим, хлопая его по спине. — А вы тут как? Держитесь?

— Держимся, — ответил Воронцов, пожимая руку. — План выполняем. Даже перевыполняем.

— Танки идут на фронт каждый день, — добавил Астров. — ЗСУ тоже. Связь, РПГ, «Катюши», прямо всё, что ты задумал.

Максим посмотрел на них, на заводские трубы, дымившие вдалеке, на знакомые очертания цехов, и почувствовал, как внутри что-то отпускает. Он вернулся. Теперь он снова был на своём месте.

Домой он приехал уже затемно. Наталья ждала его на крыльце, в том же платке, в котором провожала его в июне. Рядом стояли Лариса и Ванятка. Дети выросли за эти месяцы или ему просто показалось. Они бросились к нему, облепили, загалдели, перебивая друг друга. Максим обнял их, прижал к себе, и на мгновение забыл обо всём: о войне, о фронте, о сводках и потерях. Просто стоял и держал в руках своих детей, и чувствовал, как оттаивает то, что заледенело внутри за эти месяцы.

— Ты голодный? — спросила Наталья, когда дети наконец отпустили его.

— Голодный, — признался он. — И очень хочу спать. Но сначала поесть и тебя.

Она накрыла на стол: щи, картошка, пироги. Максим ел молча, с наслаждением, и смотрел на жену. Она похудела, под глазами залегли тени, но держалась. Она всегда держалась. За эти годы она научилась ждать и не задавать лишних вопросов.

— Ты надолго? — спросила она, когда он отодвинул тарелку.

— Навсегда, — ответил он. — Теперь мой фронт здесь. В Красноярске.

Наталья кивнула. Она не спросила, что это значит. Она просто приняла это, как принимала всё, что было связано с его работой.

Утром следующего дня Максим пришёл на завод.

Завод изменился. Он всегда был большим, но теперь, за эти месяцы, разросся ещё больше. Появились новые корпуса, новые цеха, новые подъездные пути. Дымили трубы, гудели станки, сновали грузовики. Работа кипела круглосуточно, в три смены, без остановки. Максим шёл по знакомой дороге, вдыхая этот неповторимый запах, и чувствовал, как к нему возвращается уверенность. Здесь, среди станков и сварки, среди людей, которые делали оружие, он был на своём месте.

Первым делом он зашёл в первый цех, тот самый, где когда-то начиналась сборка Т-34. Теперь здесь стояли три сборочные линии, и с каждой через определённые промежутки времени сходил готовый танк. Максим остановился, наблюдая, как бригада заканчивает установку башни на очередной корпус. Рабочие двигались слаженно, без суеты, каждый знал своё дело. Сварщики, сборщики, крановщики все были на своих местах. Он подошёл к одному из стапелей, провёл рукой по броне, проверяя качество шва. Шов был ровный, без пор и трещин. Сварка Патона работала как надо.

— Товарищ Егоров! — окликнул его мастер участка, немолодой уже мужчина. — Смотрю, вернулись? Как там, на фронте?

— Тяжело, — ответил Максим. — Но наши танки держатся. Немцы их боятся.

— Значит, не зря работаем, — мастер улыбнулся и вернулся к своим делам.

Максим прошёл дальше. В третьем цехе, где когда-то собирали Т-34–57, теперь стояли ЗСУ на базе Т-34. Астров, шедший рядом, пояснил: