В это время второй отряд обходил станцию с юга. Бойцы ползли вдоль насыпи, прячась в высокой траве. До зенитных расчётов оставалось метров сто, когда их заметили. Застрочил немецкий пулемёт, но было поздно: в воздух полетели гранаты, и расчёт захлебнулся огнём. Ещё несколько минут и вторая зенитка была подавлена.

Но не без потерь. Один боец, молодой парень из-под Гомеля, упал, срезанный очередью. Другой, раненный в плечо, продолжал стрелять, пока не кончились патроны. Зубов, слыша шум боя, приказал отходить, но второй отряд залёг, не желая бросать раненых. Тогда командир третьего отряда, старший сержант Ковалёв, рванулся вперёд, увлекая за собой пятерых бойцов. Они вытащили обоих: одного мёртвого, одного живого, под огнём, и только тогда отступили.

А третий отряд уже пробирался между вагонами. Зубов шёл первым, за ним еще пятеро бойцов с ящиками взрывчатки. Они знали, где находится главный склад: разведка «Лесника» указала точно: кирпичный пакгауз в дальнем конце станции, рядом с цистернами. Именно туда они и направлялись.

У пакгауза их ждала охрана: шестеро немцев с карабинами. Завязался короткий, яростный бой. Зубов стрелял, не слыша собственных выстрелов. Немец упал лицом в гравий. Рядом кто-то кричал по-немецки, потом захлебнулся. Его бойцы работали штыками, прикладами, ножами. Через две минуты охрана была уничтожена, но двое наших бойцов упали: один был убит наповал, второй был тяжело ранен в живот.

Зубов наклонился к раненому. Тот ещё дышал, но глаза уже стекленели.

— Закладывайте, — приказал он, выпрямляясь. — У нас мало времени.

Сапёры заложили заряды: под опоры пакгауза, под цистерны с горючим, в штабеля ящиков. Зубов лично проверял каждый заряд. Потом они отходили, разматывая шнур.

— Готово? — спросил он.

— Готово, товарищ капитан.

— Уходим.

Отходили быстро, почти бегом. За спиной уже слышались крики немцев, рвались гранаты, строчили автоматы. Отряды отрывались от преследования, прикрывая друг друга. Миномётчики, отработав по команде, уже снимались с позиций. Несколько бойцов несли раненых. Один из миномётчиков, оглушённый близким разрывом, шатался, но продолжал идти, волоча за собой ствол миномёта.

Когда последний боец миновал опушку, Зубов выждал ещё минуту, глядя на станцию сквозь деревья. Потом нажал на детонатор.

Земля вздрогнула.

Огненный столб взметнулся над станцией, осветив ночное небо. За ним был второй, третий. Рвались ящики со снарядами, взлетали на воздух цистерны, горели вагоны. Грохот стоял такой, что закладывало уши даже в лесу. А потом пошла цепная реакция: рвануло так, что на месте пакгауза осталась только огромная воронка.

— Красиво, — произнёс кто-то из бойцов.

— Уходим, — оборвал его Зубов. — Быстро.

Они уходили на восток, в лес, не оглядываясь. За их спинами догорала станция, и в этом зареве, как в зеркале, отражалась их победа. Маленькая, но важная. Та, о которой в штабе узнают только через несколько часов, когда придёт радиограмма: «Склад уничтожен. Потери были семеро убитых, девять раненых. Возвращаемся».

Максим получил донесение рано утром седьмого июля. Он сидел в штабе, пил остывший чай и смотрел на карту. Козырев вошёл неслышно и положил на стол бланк.

— «Вихрь». Справились.

Максим прочитал радиограмму. Потом ещё раз. Потом медленно выдохнул, как человек, сбросивший с плеч тяжёлый груз.

— Семеро убитых. Это цена. Не слишком ли дорого?

— За такой склад это дёшево, — ответил Козырев. — Если бы немцы получили эти боеприпасы, они бы выжгли половину нашего фронта. А так они их лишились. И ещё сутки потеряли.

Максим кивнул. Он знал, что Козырев прав. Но от этого не было легче. Семеро убитых это семь сыновей, мужей, братьев. И он, Максим, был тем, кто отправил их на это задание. Пусть и заочно.

— Передайте капитану Зубову, — сказал он, — что командование благодарит его и его людей. И представьте группу к наградам. Война ещё не кончилась, но такие удары приближают победу.

— Сделаю, — ответил Козырев.

Максим сложил радиограмму и убрал в нагрудный карман. Потом подошёл к окну. На западе, где вчера была станция, небо оставалось тёмным. Дым уже рассеялся. Но он знал: удар достиг цели. Впервые за эти дни он позволил себе закрыть глаза. На минуту.

8–9 июля 1941 года

Донесение о высоте пришло утром восьмого июля.

Она появилась на карте неожиданно, безымянная высота у деревни Залесье, что стояла на перекрёстке двух просёлочных дорог в сорока километрах к юго-западу от границы. Неделю назад на неё никто не обращал внимания: обычный холм, поросший обширным кустарником, с пологими скатами и глинистой вершиной. Но теперь, когда фронт прогнулся и бои шли уже в других местах, эта высота стала ключом к обороне всего участка. С неё как на ладони просматривались наши позиции, простреливались дороги, по которым шло снабжение к окопам, и весь передний край лежал под её господствующим огнём.

Немцы это поняли быстро. В ночь на восьмое они сбили наше боевое охранение и заняли высоту. А к рассвету успели окопаться: врыли в землю два танка по самую башню, поставили три противотанковых орудия, оборудовали пулемётные гнёзда. С утра они открыли такой огонь, что наши батальоны, державшие оборону у подножия, вынуждены были залечь и потеряли связь между собой.

Павлов вызвал Максима в штаб немедленно. Когда тот вошёл, командующий стоял у карты, мрачный, как грозовая туча.

— Вот, полюбуйся, — произнёс он, ткнув пальцем в высоту. — Сидят, сволочи, как в крепости. Артиллерия их не достаёт: склоны прикрыты, пушки бьют только сверху. Танки туда не поднимутся: глина после дождей раскисла, а дороги под огнём. Пехота ляжет на открытых скатах, как трава под косой. Мне нужно решение, Егоров. Любое. Но быстро. Ты же можешь, я это точно знаю.

Максим подошёл к карте и долго смотрел на высоту, на изгибы дорог, на леса по флангам. Потом спросил:

— Разведка есть? Что именно там у немцев?

— Два врытых танка, три орудия, до роты пехоты, — ответил Климовских. — Плюс миномёты. И, по данным наблюдателей, с утра они успели подтянуть ещё одно орудие.

— Плохо, — признал Максим. — Наскоком не возьмём. Лобовым ударом положим полк.

— Вот и я о том же. — Павлов откинулся на спинку кресла. — Думай, Егоров. У тебя выходило из самых дрянных положений. Придумай что-нибудь.

Максим вышел из штаба и долго ходил по двору, заложив руки за спину. Мысли крутились вокруг одного и того же: как отвлечь немцев, как заставить их стрелять в пустоту, пока наши основные силы сделают своё дело. И вдруг, в какой-то момент, память подбросила ему то, о чём он читал когда-то в той, другой жизни.

Иван Сидоренко. Деревянный танк.

Он остановился. В голове быстро складывался план. Деревянный макет танка, установленный на трактор, накрытый брезентом, ночной марш, грохот гусениц, свет фар, немцы, открывающие огонь по призраку, а в это время настоящие танки заходят с фланга. Просто? Да. Гениально? Тоже да.

Он вернулся в штаб. Павлов поднял на него усталые глаза.

— Придумал?

— Придумал, товарищ генерал-полковник. Деревянный танк.

Павлов нахмурился, не понимая. Максим развернул схему.

— Мы строим из досок и фанеры макет танка. Красим под Т-34, накрываем брезентом, ставим на трактор. Ночью выдвигаем его на дорогу, ведущую к высоте. Немцы услышат мотор, увидят силуэт, подумают, что пошла танковая атака, и откроют огонь. Они будут лупить по нему из пушек, из пулемётов, из миномётов. А деревянному танку всё равно: его не пробьёшь, он не загорится. И пока они будут заняты им, пятнадцать наших настоящих танков зайдут с другой стороны через лес, по лощине, о которой немцы не знают. И ударят во фланг.

В штабе повисла тишина. Потом Климовских произнёс:

— Авантюра.

— Авантюра, — согласился Максим. — Но другого выхода нет. Или так, или положим полк на скатах.