Он помнил цифры. Слишком хорошо помнил. Четыреста тысяч человек в одном котле это не просто число. Это целая армия, исчезнувшая за несколько дней. Это города, оставленные без защитников. Это семьи, которые никогда не дождались отцов, мужей, сыновей.
Максим открыл глаза и посмотрел на карту. Здесь, в этой реальности, всё было иначе. Белостокский выступ они отвели. Войска, которые в той истории попали бы в окружение, сейчас организованно выходили на новые рубежи, прикрываемые арьергардами и мобильными отрядами заграждения. Немцы пытались охватить фланги, но повсюду натыкались на сопротивление. Минск держался. Штаб работал. Связь жила.
Он откинулся на спинку стула. Ему было горько от этих мыслей. Горько от того, что он знал: даже здесь, даже с их подготовкой, война уносит жизни. Двенадцать тысяч погибших за первые двое суток это тоже боль. Это тоже чьи-то сыновья, мужья, братья. Но он заставлял себя помнить и другое: в той реальности на этом же месте, за этот же срок гибли сотни тысяч. И он, Егоров, сделал всё, чтобы эти сотни тысяч не повторились.
В дверь постучали. Вошёл Козырев.
— Сводка за день, — негромко сказал он, протягивая бумаги. — Немцы продвинулись. Но фронт цел. Павлов спрашивает, когда начнём готовить налёт на Берлин.
Максим взял сводки, пробежал глазами. Потом поднял голову.
— Начнём завтра. Собери командиров эскадрилий. И подготовь данные по погоде. Нам нужна ясная ночь.
— Понял.
Козырев помялся у двери.
— Ты бы поспал, Максим. Хоть пару часов. Вон, лицо как у мертвеца.
— Сам не лучше выглядишь.
— Я-то привычный. А тебе ещё Берлин готовить.
Максим усмехнулся краем рта.
— Вот именно.
Козырев вышел. Максим снова остался один. Он посмотрел на карту, на линию Сталина, на синие стрелы, замершие у промежуточных рубежей. Впереди было ещё много боёв. Но теперь он знал точно: катастрофа не повторилась. Западный фронт не исчез. Армия жила, дышала, сражалась. И это была его победа, такая тихая, незаметная, но оттого не менее важная.
Он подошёл к окну. За стеклом темнело. На западе, как и вчера, как и позавчера, полыхало зарево. Война продолжалась. И он должен был продолжать. Потому что остановиться это значило предать тех, кто уже погиб. И тех, кто ещё будет сражаться. И тех, кто ждёт его дома.
Он вернулся к столу, открыл блокнот и начал писать. Завтра будет новый день. И он должен быть к нему готов.
5–6 июля 1941 года
Козырев принёс донесение от группы «Лесник», действовавшей в районе старой границы. Разведчики обнаружили, что на железнодорожной станции Черемха, что стояла на перегоне между Брестом и Белостоком, немцы развернули крупный перевалочный склад боеприпасов. Станция была переполнена составами с ящиками, цистернами с горючим, платформами с бочками. Охрана была очень усиленная: батальон пехоты, несколько пулемётных гнёзд, зенитки по периметру. Но самое главное это станция работала круглосуточно, и через неё шло снабжение всей немецкой группировки, наступавшей на минском направлении.
Максим выслушал Козырева и склонился над картой.
— Вот она, Черемха, — произнёс он, водя пальцем по железнодорожной линии. — Если мы её разнесём, немцы потеряют сутки, а то и двое. А за сутки фронт отойдёт на новый рубеж. Это им сорвёт график.
— Кого пошлём? — спросил Козырев.
— Крупную группу. У нас есть миномётная группа «Вихрь» целых пятьдесят человек. Они уже неделю в лесах, западнее Линии Молотова. Им и карты в руки: район знают, люди обстрелянные.
— Пятьдесят человек против усиленного батальона? (Это около одной тысячи) — Козырев с сомнением покачал головой. — Это риск, безумный риск.
— Риск, — согласился Максим. — Но другого выхода нет. Одиночной группе из семи человек такой склад не взять. Нужен ударный кулак. Несколько групп привлечь мы не сможем в кратчайшие сроки.
Он достал блокнот и начал набрасывать план. Операция должна была пройти быстро, в ночь с шестого на седьмое. Сначала было скрытное выдвижение к станции с северо-востока, через лес. Потом было разделение на три отряда: первый отвлекает охрану, второй уничтожает зенитные расчёты, третий прорывается к складу и закладывает взрывчатку. Миномёты были для прикрытия отхода. И всё это необходимо сделать в течение часа.
— Командир группы — капитан Зубов, — добавил он. — Он воевал в Испании, знает, как работать в тылу. Я его лично отбирал.
— Зубов, — повторил Козырев. — Говорят, толковый. Но ещё говорят, что он жёсткий. До жёсткости.
— Сейчас это не порок, — отрезал Максим.
Максим отвернулся к окну. За стеклом занимался серый, дымный рассвет. Где-то на западе, за лесами, снова грохотало. Он смотрел на карту и думал о том, что через несколько часов пятьдесят человек пойдут на эту станцию. И он, Максим, только что подписал им приказ. Ради фронта. Ради Линии Сталина. Ради того, чтобы немцы не получили эти снаряды. Но от этого не было легче. Он слишком хорошо знал, что такое потери.
— Свяжись с «Вихрем», — произнёс он наконец, не оборачиваясь. — Передай приказ. И пусть подтвердят.
Ночью пятого июля группе «Вихрь» ушла шифровка. Короткая, но ёмкая: «Приказываю уничтожить склад на станции Черемха. Срок указан ночь с шестого на седьмое. Подтвердите готовность». Через три часа пришёл ответ: «Готовы. Выполним».
Радиосвязь у группы была отличная: новая, трофейная, с запасными батареями, спрятанная в схроне вместе с боеприпасами. Зубов сам проверял её каждый вечер, выходил в эфир строго по расписанию. Поэтому ответ из леса пришёл быстро и чётко. Максим знал: его приказ услышан.
— Выполним, — повторил он про себя, глядя на бланк. — Дай бог, чтобы вернулись.
Шестого июля в десять вечера группа «Вихрь» вышла из леса.
Капитан Зубов вёл своих людей сам. Он был высоким, сутуловатым мужчиной лет тридцати девяти, с выцветшими на солнце глазами и шрамом через левую бровь. С собой у него была старая, потрёпанная карта, испещрённая пометками, и пистолет ТТ, который он носил в самодельной кобуре на груди.
К станции подходили с северо-востока, через заболоченный луг, поросший высокой травой. Шли бесшумно, растянувшись цепью. Впереди шел разведчик, местный парень по имени Рыгор, знавший каждую тропку. За ним двигался ударный отряд из пятнадцати человек, вооружённый автоматами ППШ, гранатами и взрывчаткой. Чуть поодаль шли миномётчики с двумя 82-мм миномётами. Замыкали колонну бойцы прикрытия.
Они шли уже второй час. Ночь была тёмная, без луны, и только далёкие отблески пожаров на западе подсвечивали край неба. Под ногами хлюпало, трава хлестала по сапогам. Иногда кто-то тихо матерился, споткнувшись о корягу, но в целом шли молча, как учили. Зубов несколько раз останавливал отряд, прислушиваясь: не треснет ли где ветка, не залает ли собака. Но вокруг было тихо, только где-то далеко завыл паровозный гудок.
— Это станция, — прошептал Рыгор, указав вперёд.
Зубов присел на корточки и поднял бинокль. Станция была освещена. Немцы не экономили электричество: фонари на столбах, прожектор над водокачкой, окна вокзала, ярко горевшие жёлтым светом. Где-то в глубине, за путями, темнели ряды вагонов, прямо те самые составы с боеприпасами, ради которых они пришли. Охрана была на местах: у ворот стояли двое часовых, на перроне находился пулемётный расчёт, у дальнего пакгауза распологался ещё один. Зенитки на открытых площадках держали небо.
Несколько минут он изучал станцию, потом тихо подозвал командиров отрядов.
— Так, орлы. Действуем, как договаривались. Первый отряд это отвлечение. Бьёте по пулемётным гнёздам с фланга. Второй отряд снимаете зенитные расчёты. Третий отряд со мной, к складу. Миномёты только по моей команде, накроете пакгаузы. Всё. Работаем. И помните: ни один ящик не должен уйти к немцам.
Он посмотрел на часы: три минуты до полуночи.
Ровно в полночь первый отряд открыл огонь.
Тишину разорвали автоматные очереди. Пулемётные гнёзда немцев полыхнули ответным огнём, но наши бойцы уже сменили позиции. В воздух взлетели осветительные ракеты, на станции завыла сирена, забегали люди. Немцы бросили к пулемётам подкрепление, и на фланге завязался яростный бой.
