— За победу, — сказал он.

— За победу, — повторил Козырев.

Выпили. Коньяк был мягкий, тёплый, оставлял во рту привкус чего-то далёкого, мирного, почти забытого.

Наталья села рядом с Максимом, положила голову ему на плечо. Они сидели молча. Говорить не хотелось. Просто быть рядом уже было счастьем.

Козырев налил ещё по одной. Выпили. Потом ещё. Бутылка коньяка опустела быстро — сто пятьдесят грамм на двоих это немного. Перешли на самогон. Он был крепче, с лёгким смолистым запахом кедра, обжигал горло, но согревал изнутри и пился легко. И постепенно разговор пошёл.

— Ты знаешь, что меня Андреем зовут? — спросил вдруг Козырев.

Максим поднял на него глаза. За все годы, что они работали вместе, он ни разу не слышал имени Козырева. Только фамилию. Только «майор». Только «Козырев». Он привык к этому, как привыкают к чему-то само собой разумеющемуся. И вот теперь — Андрей.

— Не знал, — честно ответил он.

— Мало кто знает, — Козырев усмехнулся. — Меня с детства все Козыревым звали. Отец был Козырев, дед был Козырев. В деревне нашей половина мужиков — Козыревы. Чтобы не путаться, звали по фамилии. Так и прилипло.

— Андрей, — повторил Максим, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя.

— Хорошее, — согласился Козырев. — Мать так хотела. Она умерла, когда мне было семь. Отец потом женился, но мачеха меня невзлюбила. Говорила, что я лишний рот. Я и ушёл. В двенадцать лет. В город. К дядьке.

Он налил себе ещё, выпил, не закусывая.

— Дядька был чекист. Старый, ещё с Гражданской. Он меня и пристроил. Сначала в школу, потом в органы. Сказал: «Будешь работать на государство. Это честно. Это нужно». Я и пошёл. С тех пор так и живу.

Максим слушал молча. Он впервые слышал, чтобы Козырев говорил о себе. За все годы — ни слова. Только работа. Только задания. Только «сделаю», «проверю», «доложу». А теперь — Андрей. Семилетний мальчик, потерявший мать. Двенадцатилетний подросток, ушедший из дома. Чекист, который стал тенью инженера Егорова.

— А семья? — спросил Максим.

— Была, — ответил Козырев. — Жена. Сын. Оба погибли в тридцать седьмом. Не от репрессий. Просто — несчастный случай. Поезд сошёл с рельсов. Я в это время был в командировке. В Испании.

Он замолчал. Максим не стал спрашивать больше. Он понял, что этого достаточно. Больше Козырев не скажет. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо.

— За победу, — сказал он, поднимая рюмку.

— За победу, — ответил Козырев.

Выпили. Наталья сидела рядом, молча, глядя в окно. За стеклом было уже очень темно.

— Знаешь, Максим, — произнёс Козырев, глядя в рюмку. — Я тебе не всё говорил. О тебе.

— Обо мне?

— О том, что ты странный. Слишком странный. Слишком много знаешь. Слишком много умеешь. Иногда мне кажется, что ты не отсюда. Не из этого времени.

Максим замер. Но внешне остался спокоен.

— И что? — спросил он.

— Ничего. — Козырев посмотрел на него. Взгляд был прямой, без улыбки. — Мне всё равно. Откуда ты пришёл. Что знаешь. Что умеешь. Я вижу, что ты делаешь. Ты делаешь оружие. Ты спасаешь людей. Ты приближаешь победу. А остальное — это не моё дело. Я солдат. Я выполняю приказ. И приказ я выполню.

Он поднял рюмку.

— За тебя, Максим. За то, чтобы ты успел. За то, чтобы мы все успели.

— За то, чтобы успели, — ответил Максим.

Выпили. Наталья поднялась, принесла ещё пирогов, поставила на стол. Мужчины взяли по куску, ели молча. Пироги были тёплые, с капустой и рыбой. Простые, домашние. Такие, какие пекли в мирное время.

— Знаешь, Андрей, — сказал Максим. — Я тоже не всё могу рассказать. Есть вещи, которые я не могу объяснить. Даже себе.

— Я знаю, — ответил Козырев. — Я это понял давно. Ещё когда ты первый танк собирал. Ты знал такие детали, которых не мог знать. Ты говорил о вещах, которые случились только потом. Или не случились вообще. Я не спрашивал. И не буду.

— Спасибо.

— Не за что.

Они сидели до глубокой ночи. Говорили мало, больше молчали. Самогон закончился. Наталья ушла спать. Мужчины остались на кухне. За окном всё так же темнело. Где-то далеко грохотала война. Где-то далеко гибли люди. Где-то далеко решалась судьба страны.

А здесь, на маленькой кухне в Красноярске, было тепло. Пахло пирогами и кедровыми орехами. Горела лампа. И двое мужчин — один с прошлым, которого не рассказывал, другой с будущим, которого не знал, — сидели за столом и молчали. Потому что слов больше не было. Было только понимание. И вера.

— С Новым годом, Андрей, — сказал Максим, когда за окном начало светать.

— С Новым годом, Максим, — ответил Козырев. — С новым, сорок вторым.

Они встали, обнялись — коротко, по-мужски, без лишних слов. Козырев ушёл. Максим остался на кухне. Он сел за стол, посмотрел на пустые рюмки, на тарелку с остатками пирогов, на бутылку без этикетки. Потом подошёл к окну, посмотрел на восток. Там, за горизонтом, начинался новый день. Новый год. Новый этап.

Он знал, что впереди ещё много работы. Третий цех. Литейка. Люди. Оборудование. Материалы. Испытания. Новый танк. Но он также знал, что они справятся. Потому что у них были люди. Была вера. Была цель.

Он вернулся к столу, сел, взял карандаш. Нужно было ещё многое сделать. Но это будет завтра. А сегодня — Новый год. И впервые за долгое время он позволил себе просто посидеть. Просто подумать. Просто вспомнить.

За окном светало. Начинался 1942 год. Год, который должен был стать переломным. Год, который должен был приблизить победу.

Конец пятой книги.

Продолжение следует…

Старт шестой книги совсем скоро.