Максим открыл глаза и посмотрел на Павлова. Командующий сидел за столом, подперев голову руками. За последние дни он осунулся ещё больше, но держался. Между ними установилось то, чего Максим не ожидал, почти товарищеское взаимопонимание. Война сближает быстрее, чем годы мирной службы.

— Товарищ Егоров, — произнёс Павлов, не поднимая головы, — ты говорил, что у тебя есть расчёты. По потерям. Поделись.

Максим подошёл к столу и развернул сводку, подготовленную Козыревым по данным Генштаба и разведки.

— По нашим оценкам, за это дней войны противник потерял на западном направлении не менее тридцати тысяч человек убитыми и ранеными, около пятисот танков и бронемашин, до трёхсот самолётов. Для вермахта это очень серьёзные цифры. В той войне, которую они вели в Европе, таких потерь за тот же срок не было.

Павлов поднял голову.

— Ты хочешь сказать, что мы на равных и мы даже лучше?

— Пока — да, — подтвердил Максим. — Потери сопоставимы. Но у немцев ресурс наступления всё ещё велик. Они подтягивают резервы, восстанавливают снабжение, меняют тактику. Если мы будем держаться так же, то к сентябрю сумеем закрепиться на Линии Сталина. Это изменит характер войны.

— Если дотянем, — мрачно заметил Павлов.

— Дотянем, — твёрдо ответил Максим. — У нас нет другого выбора.

Той же ночью фронт снова дрогнул.

Донесение пришло около полуночи. Немецкая танковая группа, сосредоточив на узком участке до двухсот машин, прорвала оборону на стыке двух дивизий. Оборона там держалась уже несколько суток, и люди были измотаны до предела. Они отбивались, как могли, но противник давил слишком сильно. Пришлось отводить части на запасной рубеж.

Новая линия обороны была подготовлена заранее, всего в семи километрах от предыдущей. Туда уже выдвигались резервные батальоны, артиллерийские батареи, мобильные отряды заграждения. Но главное туда же шли колонны народного ополчения.

Ополчение формировали в Минске и других городах с первых дней войны. Рабочие, служащие, студенты, преподаватели, все, кто не попал под мобилизацию, но хотел защищать свою родину. Их было много, очень много. Люди приходили с заводов и фабрик, из университетов и школ, из учреждений и больниц. Приходили с винтовками старого образца, с охотничьими ружьями, а то и вовсе без оружия. Ими командовали офицеры запаса, немолодые уже, но опытные.

Максим видел эти колонны. Они шли по дорогам на запад, к фронту, и в их поступи было что-то такое, от чего сжималось сердце. Они не умели воевать, многие из них никогда не держали в руках боевого оружия. Но они шли. Потому что надо было остановить врага. Потому что за их спинами были родные города, сёла, семьи.

— Это страшно, — тихо произнёс Козырев, когда они с Максимом остановились у обочины, пропуская очередную колонну.

— Страшно, — согласился Максим. — Но без их помощи фронт не удержать. Армии нужно время, чтобы отойти и закрепиться. А они в этом помогут, копать окопы, строить блиндажы.

Он знал, что многие из этих людей погибнут в первых же боях при авиа налетах. Знал и то, что по-другому нельзя. Война это жестокая вещь. Она требует жертв. И чем лучше ты подготовлен, тем меньше этих жертв будет. Но совсем без них не бывает.

Ополченцы рыли новые линии. Работали круглосуточно, не покладая рук. Женщины подносили воду и хлеб, старики таскали мешки с песком, дети помогали, чем могли. Город встал на защиту.

К шестнадцатому июля новый рубеж был в основном готов. Окопы полного профиля, пулемётные гнёзда, артиллерийские позиции, проволочные заграждения. Да, не хватало техники, не хватало боеприпасов, не хватало опытных командиров. Но была воля. И была надежда.

Максим стоял у карты и смотрел на синие стрелы, замершие у нового рубежа. Немцы пока не атаковали: их передовые части выдохлись, требовалась передышка. Но он знал, что это ненадолго. Через день-два начнётся новый удар. И снова придётся отступать. Но медленно, с боями, оставляя врагу каждый километр по максимальной цене.

До Линии Сталина оставалось двести сорок километров. Много? Да. Но если отступать так же, как сейчас, с организованным сопротивлением, с контратаками, с диверсиями в тылу, то к этому рубежу они подойдут не разгромленной толпой, а армией. Измотанной, потрёпанной, но боеспособной. И вот тогда, на старой границе, враг узнает, что такое настоящая оборона.

Максим оторвался от карты и подошёл к окну. Над Минском висело серое, задымлённое небо. Город жил в войне: сирены, зенитки, колонны ополченцев, грохот далёкой артиллерии. Он смотрел на всё это и думал о том, что произошло за эти десять дней. И о том, что ещё произойдёт.

Впереди были тяжёлые недели. Отступление, бои, потери. Но впервые с начала войны он чувствовал, что они делают всё правильно. Что та страшная катастрофа, которая в его памяти уже случилась однажды, здесь не повторится. Армия держится. Фронт гнётся, но не ломается. И Линия Сталина, до которой ещё двести сорок километров, ждёт их. Чтобы стать той стеной, о которую разобьётся враг.

Он вернулся к столу, взял карандаш и начал наносить на карту новые отметки. Работа продолжалась. Война продолжалась. И он, Максим Егоров, продолжал делать то, что умел лучше всего: приближать победу. Шаг за шагом. День за днём. Пока хватит сил. Пока бьётся сердце.

17–19 июля 1941 года

Новый рубеж держался уже третьи сутки.

Ополченцы и регулярные части, занявшие его после отхода, успели окопаться, установить пулемёты, организовать систему огня. Немцы пока не атаковали: их передовые части выдохлись, и теперь, по данным разведки, они спешно перегруппировывали силы. В штабе Западного фронта это затишье воспринимали без иллюзий. Все понимали: враг готовит новый удар. Вопрос был только в том, где именно он последует.

Ответ пришёл утром семнадцатого июля.

— Товарищ командующий, — в штаб вошёл начальник разведки, немолодой полковник с воспалёнными от недосыпа глазами, — данные авиаразведки. Немцы сосредоточили на участке Заболотье — Красное крупную танковую группировку. По нашим оценкам, до трёхсот машин. Из них не менее трети это средние танки. Они готовят прорыв.

Максим, сидевший за своим столом с неизменной кружкой чая, поднял голову. Участок Заболотье — Красное был самым ровным местом на всём рубеже: поля, перелески, отсутствие серьёзных естественных препятствий. Именно здесь немцы и собирались ударить. Они правильно выбрали направление: на болотах танки не пройдут, а тут был простор для манёвра.

Павлов подошёл к карте.

— Что у нас там? — спросил он у Климовских.

— Две стрелковые дивизии, потрёпанные в предыдущих боях, усиленный противотанковый дивизион, два артиллерийских полка. Но этого мало. Против такого кулака не устоим.

— Резервы?

— Все задействованы на флангах. Перебросить что-то серьёзное не успеем. Ополченцы есть, но против танков они не бойцы.

В штабе повисла тяжёлая пауза. Павлов переводил взгляд с карты на Максима, словно ждал, что тот снова предложит какое-нибудь нестандартное решение. Максим медленно поднялся, подошёл к карте, провёл пальцем по линии фронта.

— Когда они ударят? — спросил он.

— По данным разведки, завтра на рассвете, — ответил начальник разведки. — Сначала авиация, потом артиллерия, потом танки.

— Классика, — произнёс Максим. — Авиация и артиллерия будут обрабатывать наши позиции, срывать окопы, подавлять огневые точки. А потом, под прикрытием этого вала, пойдут танки. Они пойдут плотной массой, в несколько эшелонов. На узком участке. Чтобы смять оборону одним ударом.

— И что ты предлагаешь? — резко спросил Павлов. — Мы это уже обсуждали. Держаться до последнего?

— Нет, — покачал головой Максим. — Я предлагаю ударить их в самый уязвимый момент. Когда они уже поднимутся в атаку, когда их танки выйдут из укрытий и построятся в боевые порядки. Тогда мы накроем их «Катюшами». И не одной-двумя батареями, а массированным залпом. Пятьдесят машин. Может, больше.