Павлов нахмурился.

— Пятьдесят машин это весь наш резерв реактивной артиллерии. Если мы поставим их на один участок, то оголим остальные.

— А если мы не поставим их здесь, то фронт прорвут, и эти установки всё равно придётся отводить. Лучше использовать их там, где они нанесут максимальный урон. Сейчас это было Заболотье. Если мы ударим по танковому кулаку в момент атаки, мы его просто сожжём. Это будет первый массированный залп в истории войны.

Климовских с сомнением покачал головой:

— А если немцы заметят скопление «Катюш»? Они же охотятся за ними с первого дня.

— Значит, надо сделать всё, чтобы не заметили. Выдвинуть установки скрытно, ночью, рассредоточить, замаскировать. Связь только по радио. И ждать.

Павлов долго молчал, глядя на карту. Потом поднял голову и решительно произнёс:

— Добро. Готовь операцию. Ты лично отвечаешь за её проведение.

Максим кивнул. Он понимал, что берёт на себя огромную ответственность. Если задумка провалится, фронт будет прорван, а он будет виноват. Но если получится это изменит ход этого боя, и очень важная часть всей войны.

Подготовка началась той же ночью.

Пятьдесят четыре пусковые установки БМ-13, сведённые в два реактивных дивизиона, скрытно выдвигались к месту будущего удара. Шли по просёлочным дорогам, с погашенными фарами, соблюдая строжайшее радиомолчание. На каждой остановке машины накрывали маскировочными сетями, прятали в рощах, за скирдами, в оврагах. Маршруты были проложены заранее, по данным разведки, чтобы избежать встреч с вражескими разъездами. К рассвету восемнадцатого июля все установки заняли позиции в пятнадцати-двадцати километрах за линией фронта, на заранее оборудованных и укрытых местах.

Максим лично объехал оба дивизиона. Проверил готовность расчётов, состояние машин, наличие боекомплекта. Снарядов было достаточно: по полному залпу на каждую установку, плюс резерв на вторую волну. Наведение по заранее разведанным ориентирам. Связь с командного пункта, развёрнутого в лесу, в трёх километрах от передовой.

— Ждём сигнала, — проинструктировал он командиров. — Первый сигнал это начало авианалёта. Второй это начало артподготовки. Третий это когда танки пойдут в атаку. Вот тогда и ударим. Не раньше. И не позже. Если промахнёмся по времени, то весь залп уйдёт в пустоту.

— Поняли, товарищ Егоров, — ответил командир первого дивизиона, молодой, но уже поседевший капитан. — Не подведём.

Ночь на девятнадцатое прошла в томительном ожидании. На фронте было тихо, только изредка постреливали пулемёты да взлетали осветительные ракеты. Максим не спал. Он сидел на командном пункте, курил одну папиросу за другой и смотрел на часы. Время тянулось медленно, как густой дым.

В четыре утра, когда восток только начал сереть, послышался далёкий гул.

— Авиация, — произнёс Козырев, стоявший у входа в землянку.

Гул нарастал. Через несколько минут небо над передовой потемнело от самолётов. Немецкие бомбардировщики шли волнами, заходя на наши позиции. Земля вздрогнула от первых разрывов. Начался ад.

Максим стоял у стереотрубы, наблюдая за передовой. Он видел, как бомбы рвутся на окопах, как взлетают фонтаны земли, как горят блиндажи. Наши зенитки огрызались, но их было слишком мало, чтобы остановить этот поток. Однако главное Максим знал: люди в окопах пережидают бомбёжку в укрытиях, а техника, замаскированная в тылу, цела.

Бомбёжка длилась двадцать минут. Потом, без паузы, заговорила артиллерия. Тысячи снарядов обрушились на передний край, перепахивая и без того изрытую землю. Грохот стоял такой, что не было слышно собственных мыслей. Наши батареи отвечали, но их огонь тонул в этом рёве.

Максим ждал. Он знал, что сейчас произойдёт.

И вот, около пяти утра, из-за дальних рощ показались немецкие танки.

Они шли, как на параде: впереди были средние машины, за ними шли лёгкие, следом шли бронетранспортёры с пехотой. Вся эта масса, лязгая гусеницами, выкатывалась на открытое пространство и разворачивалась в боевой порядок. Сотни машин. Настоящая стальная лавина.

— Сигнал! — крикнул Максим, не отрываясь от стереотрубы.

Радист передал команду. И через несколько секунд где-то за спиной, в тылу, раздался тот самый звук, который Максим не спутал бы ни с чем: сначала свист, потом рёв, потом сплошной грохот, от которого земля задрожала так, что посыпались стенки землянки.

Пятьдесят четыре «Катюши» дали залп одновременно.

Тысячи реактивных снарядов, оставляя за собой огненные хвосты, ушли в небо и обрушились на наступающую колонну. Небо над полем словно разорвалось: огонь, дым, обломки. Снаряды рвались среди танков, поджигая бензобаки, переворачивая машины, разбрасывая пехоту. За первым залпом последовал второй, третий, четвёртый. Реактивные дивизионы работали по площадям, накрывая всю глубину боевого порядка противника.

Максим смотрел и не мог оторваться. На его глазах стальная лавина, ещё минуту назад казавшаяся неудержимой, превращалась в огненный хаос. Горели танки, взрывались боеприпасы, метались фигурки пехотинцев. А «Катюши» всё били и били, выжигая поле боя.

Когда залпы стихли, наступила тишина. Та самая, оглушающая тишина после грохота. Максим поднял бинокль. Там, где только что наступала колонна, теперь дымилось чёрное пожарище. Десятки машин горели, застилая небо жирным дымом. Уцелевшие танки отходили назад, бросая пехоту. Немецкая атака захлебнулась, не дойдя до наших окопов.

— Получилось, — выдохнул Козырев.

— Получилось, — повторил Максим.

Он чувствовал опустошение.

Впрочем, сейчас об этом думать было некогда. Нужно было использовать успех.

— Передайте Павлову: атака отбита, противник понёс тяжёлые потери, — приказал он. — И пусть артиллерия добавит по отходящим. Добить, пока они в панике.

Через час пришли первые донесения. Посредники, находившиеся на передовой, докладывали: на поле боя повреждено не менее восьмидесяти танков и бронемашин противника, до полка пехоты. Наши потери минимальные.

Максим передал сводку в штаб. Павлов, получив её, долго молчал, потом произнёс в трубку:

— Спасибо, Егоров. Это твоя победа.

— Это наша победа, товарищ генерал-полковник, — ответил Максим.

Вечером он стоял у землянки и смотрел на закат. На западе, над полем боя, всё ещё поднимался дым. Горели подбитые танки. Где-то там, среди них, лежали тела немецких солдат. И где-то там, в этих дымных сумерках, рождалась легенда о «Катюшах», оружии, которого боялись враги.

Он знал, что это только начало. Что будут ещё бои, ещё атаки, ещё залпы. Но сегодня, в этот день, они показали, что могут бить врага его же оружием: мощью и внезапностью. И что русская смекалка, помноженная на технику, способна творить чудеса.

Максим повернулся и пошёл к штабу. Впереди была ещё одна ночь,короткая, но такая, в которую нужно успеть многое. А за ней был новый день войны. И новый шаг к победе.

20–24 июля 1941 года

Утро после массированного залпа выдалось тихим.

Впервые за почти месяц войны на передовой не гремела артиллерия. Не рвались снаряды, не строчили пулемёты, не выли сирены. Только где-то далеко, на западе, ещё поднимались дымы от догорающих немецких танков, подбитых вчерашним ударом. Но и эти дымы казались какими-то ленивыми, словно сама война взяла короткую паузу, чтобы перевести дух.

Максим стоял и пил остывший чай и смотрел на багровый восход. Он не обманывался этой тишиной. Затишье перед фронтом означало лишь одно: немцы перегруппировываются, подтягивают свежие силы, готовят новый удар. И этот удар будет не слабее прежнего.

Павлов вышел из штаба, щурясь от утреннего света. Он был без фуражки, гимнастёрка расстёгнута, в руке была дымящаяся папироса.

— Разведка доложила, — произнёс он, останавливаясь рядом. — Противник отводит потрёпанные части. Подтягивает резервы. По нашим оценкам, новое наступление начнётся через два-три дня.