Максим почти не спал. Он метался между штабом, передовой и тылом, решая десятки неотложных задач: куда выдвинуть резервы, как вывезти раненых, чем прикрыть переправу. Козырев, как всегда, был рядом: молчаливый, собранный, незаменимый.

Утром двадцать шестого немцы нанесли удар севернее, именно там, где Максим и предполагал. Свежая танковая дивизия прорвала фронт на стыке двух дивизий. Образовалась брешь. В неё хлынули танки и мотопехота.

Павлов был в ярости.

— Как они смогли? — кричал он в трубку. — Почему не удержали?

Максим понимал: люди держались, сколько могли. Но против свежей, отдохнувшей дивизии, подкреплённой авиацией, у измотанных частей не было шансов. Он предложил не тратить силы на затыкание бреши, а отвести войска и занять новый рубеж, где уже было подготовлено инженерное прикрытие.

— У нас есть позиции в семи километрах восточнее, — произнёс он. — Ополченцы и сапёры уже работают. Мины поставлены. Отходим организованно.

Павлов, всё ещё кипя, кивнул.

— Отходим. Но если немцы прорвутся и там, то буду снимать дивизионного командира к чёртовой матери.

К вечеру отход был завершён. Войска заняли новый рубеж, а брешь закрыли резервным батальоном с ПТР. Немцы, выдохшиеся после прорыва, приостановились. Фронт снова стабилизировался. Ненадолго, но всё же.

Ночью на двадцать седьмое Максим стоял у входа в штаб. Рядом стоял Козырев. В небе, на западе, снова полыхало

— О чём думаешь? — спросил Козырев.

— О бомбе, — ответил Максим. — О той самой, ротационной. Представь: ночь, тишина, немецкая колонна стоит на дороге. И вдруг с неба такой огненный дождь. Сотни горящих шариков. Всё вокруг вспыхивает. Паника. Техника горит. Люди бегут. А мы в это время спокойно отходим на следующий рубеж.

— Красиво, — усмехнулся Козырев. — Только сначала её нужно сделать.

— Сделают. Они не подведут.

Он знал, что впереди ещё много боёв. Но теперь у него был новый план. И он обязательно его осуществит.

Фронт продолжал откатываться на восток, но с каждым днём всё медленнее. Немцы по-прежнему наступали, но их удары становились всё менее сокрушительными. Они выдыхались. И Максим это чувствовал. До Линии Сталина оставалось чуть больше двухсот километров. И там, на этом последнем рубеже, он надеялся остановить врага.

Ротационная бомба должна была стать одним из тех сюрпризов, которые помогут это сделать. Огненный дождь, обрушенный на захватчиков. Оружие, о котором враг не знает. И когда оно появится, ночи на фронте станут для немцев по-настоящему страшными.

4–7 августа 1941 года

Ночь снова не принесла покоя.

Фронт гудел, как перетянутая струна. Где-то на западе, за тёмной полосой леса, не умолкая работала артиллерия. Вспышки орудийных выстрелов озаряли низкие облака, и в этом мерцающем свете земля казалась живой, дышащей, изрытой бесконечными воронками. Максим стоял у входа в штаб и слушал этот страшный, уже ставший привычным гул. Где-то там, в темноте, снова шли бои. Снова гибли люди. Снова лилась кровь.

Он вернулся внутрь, сел к столу, развернул карту. Синие стрелы, обозначавшие направления немецких ударов, уже не были такими стремительными, как в первые дни войны. Они изгибались, ломались, упирались в красные заслоны. Немцы всё ещё наступали, но каждое продвижение давалось им с огромным трудом. И это было видно даже по карте.

Максим откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове, как часто бывало в минуты затишья, всплыли воспоминания. Не те, что были здесь, а те, что он носил в себе из другой, уже несуществующей реальности.

Он помнил, как в той, настоящей истории, немецкие передовые отряды имели чёткий и простой приказ: не ввязываться в бои местного значения. Идти на восток, не останавливаясь. Захватывать мосты, переправы, узлы дорог, города. С ходу, с налёта, не давая отступающим советским войскам закрепиться на новых рубежах. Блицкриг, а точнее молниеносная война, строился именно на этом: на скорости, на опережении, на том, чтобы не дать противнику опомниться.

Помнил он и то, как это работало. Немецкие танковые клинья врезались в советскую оборону, не обращая внимания на очаги сопротивления. Они обходили их, окружали, оставляли позади, а следом шла пехота, которая зачищала образовавшиеся котлы. Мосты через Западный Буг, Неман, Березину, Днепр захватывались целыми и невредимыми, потому что сапёры не успевали их взорвать. Узлы дорог занимались без боя, потому что обороняющие их части были разгромлены или рассеяны ещё на подходе. Всё это напоминало страшную, неумолимую машину, перемалывающую всё на своём пути. И за первые же недели войны эта машина сожрала сотни километров советской земли.

Но было в той, другой истории и ещё кое-что, о чём не писали в официальных сводках, но что Максим хорошо запомнил из мемуаров и дневников. Немецким солдатам, особенно в первые недели войны, было попросту скучно. Да, скучно. Они катились на восток в своих грузовиках и бронетранспортёрах, по хорошим дорогам, мимо сожжённых деревень и брошенной техники, и не встречали серьёзного сопротивления. Колонны шли ровно, как на параде. Офицеры смотрели на карты и с удивлением отмечали, что график наступления не просто соблюдается, а перевыполняется. Противник отступал так быстро, что догнать его было трудно. Солдаты травили анекдоты, пели песни, писали домой письма о скорой победе. Война казалась им лёгкой прогулкой по чужой, не слишком гостеприимной, но почти не сопротивляющейся стране.

Один немецкий унтер-офицер писал жене: «Мы едем уже вторую неделю и почти не стреляем. Русские бегут, бросая всё. Иногда нам кажется, что мы на учениях, а не на войне. Вчера взяли город, даже не останавливаясь. Командир говорит, что через месяц будем в Москве». Другой вспоминал, как их танковый полк за сутки прошёл сто двадцать километров и не встретил ни одного очага сопротивления. «Это не война, а велосипедная прогулка», писал он. И в этих словах была та самая страшная правда: тогда, в той реальности, армия, потерявшая управление, не могла оказать врагу достойного отпора. И враг, не чувствуя сопротивления, уверовал в свою непобедимость.

Здесь всё было иначе. Немцы наступали, но каждый километр давался им кровью. Каждый мост, каждая переправа, каждая деревня превращались в рубеж, который нужно было брать штурмом. Передовые отряды вермахта, созданные для стремительных рейдов, вместо этого втягивались в затяжные бои. Их темп падал с каждым днём. Блицкриг забуксовал.

Максим вспомнил разведсводку, которую читал накануне. В ней приводились данные допроса пленного немецкого офицера. Тот, морщась от боли в перевязанной руке, говорил: «Мы думали, что русские будут бежать, как французы. Но они не бегут. Они сражаются за каждый дом, за каждый окоп. Наша дивизия за две недели потеряла больше, чем за всю кампанию во Франции». И это было правдой. Немцы, привыкшие к лёгким победам, столкнулись с войной, к которой не были готовы.

Он открыл глаза и посмотрел на сводку потерь, лежавшую на столе. По данным разведки, за первые шесть недель войны вермахт потерял на восточном фронте убитыми и ранеными более ста пятидесяти тысяч человек, свыше тысячи танков, около восьмисот самолётов. Это были чудовищные цифры. В той, другой реальности, за тот же срок они были втрое, вчетверо меньше. Немецкая армия, привыкшая к блицкригам, истекала кровью на белорусских полях.

И при этом, подумал Максим, они ещё даже не дошли до Линии Сталина. Ещё не увидели её восстановленные доты, вкопанные танки, минные поля, надолбы. Не столкнулись с теми сюрпризами, которые он готовил для них месяцами. Всё, что они встретили до сих пор, это лишь полоса обеспечения, импровизированные рубежи, наспех построенные укрепления. А настоящее испытание ждало их впереди.

Он поднялся, подошёл к карте, провёл пальцем по линии старой границы. Линия Сталина. Последний рубеж. Там, за бетоном дотов и сталью вкопанных танков, уже занимали позиции гарнизоны. Там ждали своего часа минные поля и управляемые фугасы. Там сосредотачивались резервы, способные нанести контрудар. И когда немцы, измотанные, обескровленные, наконец дойдут до этого рубежа, они поймут, что такое настоящая оборона.