Потому что первый день это только начало. И он должен выстоять. Ради тех, кто ждёт его дома. Ради тех, кто сегодня погиб на границе. Ради всех.

23–24 июня 1941 года

Ночь на двадцать третье июня не принесла тишины.

Западный горизонт продолжал полыхать, и даже сквозь толстые стены штабного подвала было слышно, как где-то вдалеке, не умолкая ни на минуту, грохочет артиллерия. Максим не спал. Он сидел за столом в углу оперативного зала, пил уже остывший чай и перебирал сводки, которые непрерывным потоком поступали от связистов. Карта на стене, ещё вчера исчерченная аккуратными стрелами плановых развёртываний, теперь жила своей собственной, хаотичной жизнью: синие стрелы продвинулись глубже, красные отметки очагов боёв сдвинулись, появились новые значки: уничтоженные переправы, завалы, минные поля, разведывательные данные.

Павлов не уходил из штаба всю ночь. Он стоял у карты, ссутулившись, и время от времени отдавал короткие приказы. Голос его охрип, но оставался твёрдым. Максим смотрел на него и думал, что этот человек, ещё месяц назад вызывавший у него только раздражение и тревогу, теперь делает именно то, что должен делать командующий: держит фронт, не поддаётся панике, слушает донесения и принимает решения.

Козырев, прикорнувший было в углу на стуле, поднялся и подошёл к столу.

— Сводки за ночь, — негромко сказал он, протягивая несколько листов. — Положение тяжёлое. Но не катастрофическое.

Максим взял бумаги и углубился в чтение. За ночь немецкие войска продолжали наступление на всех направлениях. Основные удары, как и предсказывал он, пришлись на стыки армий и фланги Линии Молотова, там, где укрепления не были достроены, где оборона опиралась на резервные бригады, а не на долговременные огневые точки. В центре линия держалась, но фланги прогнулись под натиском. Первая противотанковая бригада, отбившая вчера атаку по направлению в сторону Белостока, за ночь была атакована ещё трижды и отошла на запасные позиции, потеряв треть личного состава и половину орудий.

— Потери такие большие? — спросил Максим, не поднимая головы.

— Большие, — ответил Козырев. — Но некритичные. Главное, что армия не развалилась. Связь работает. Управление есть.

Максим кивнул. Именно это было его главной целью все эти годы. Пусть отступают. Пусть оставляют позиции. Но, организованно, с заградительными боями, с минированием дорог, с контрударами резервов. Лишь бы не повторился тот хаос, что он видел в своей памяти: обезумевшие толпы, горящая техника, брошенное оружие, командиры, не знающие, где их части.

В штаб вошёл Климовских. Начальник штаба выглядел измождённым, но собранным.

— Товарищ командующий, — обратился он к Павлову, — данные за ночь обработаны. Противник ввёл вторые эшелоны. Наибольшее давление оказывается на стыке Третьей и Десятой армий. Танковая группа противника пытается рассечь наши боевые порядки. Командир корпуса просит разрешения на контратаку.

Павлов оторвался от карты и посмотрел на Максима.

— Что скажешь, Егоров?

— Контратака преждевременна, — твёрдо ответил Максим. — Сейчас главное не дать немцам разорвать фронт. Пусть корпус отходит на вторую линию, прикрываясь арьергардами. А на пути танковой группы нужно выдвинуть мобильные отряды заграждения. Заминировать дороги, устроить лесные завалы, подорвать мосты. Всё, что мы отрабатывали на учениях.

Павлов задумался на секунду, потом кивнул.

— Климовских, передайте приказ: корпусу отойти на второй рубеж. Мобильным отрядам заграждения выдвинуться на участок Гродно — Белосток. Мины ставить без ограничений. Командирам отрядов принять личную ответственность за каждый заминированный километр.

— Есть, — ответил Климовских и вышел.

Максим снова склонился над картой. Он видел, как медленно, но неотвратимо синие стрелы ползут на восток. Немцы наступали грамотно, напористо, используя своё превосходство в танках и авиации. Но они теряли темп. Каждый взорванный мост, каждое минное поле, каждая засада РДГ сбивали им график. А время сейчас работало на обороняющихся.

В семь утра в штаб прибыл Копец. Командующий ВВС округа выглядел так, словно не спал двое суток, впрочем, так оно и было.

— Докладываю, — начал он с порога. — За ночь авиация работала по танковым колоннам. Штурмовики нанесли серию ударов в районе Бреста и Гродно. Истребители прикрывали наземные части. Сбито ещё пятьдесят семь немецких машин. Наши потери тридцать семь. Но хуже другое: немцы начали охоту за аэродромами, которые мы используем для подскока. Пришлось сменить три площадки.

— Это правильно, — сказал Максим. — Меняйте площадки после каждого вылета. Не давайте им вычислить базирование. И вот ещё что: усильте прикрытие железнодорожных узлов. Минск, Барановичи, Лида. Сейчас идёт эвакуация складов, и если немцы разбомбят пути, мы потеряем запасы.

Копец кивнул.

— Принято. Выделю две эскадрильи для патрулирования.

Он вышел, а Максим снова подошёл к карте. Линия фронта изгибалась, но держалась. Линия Молотова в центре стояла. Фланги прогибались, но не рвались. Немецкие танковые клинья, наткнувшись на противотанковую оборону и минные поля, теряли ударную силу.

В полдень пришло донесение от РДГ, которое заставило Максима сжать зубы.

— Группа «Орёл», — доложил связист, — вышла на связь. Докладывают: в ночь на двадцать третье подорвали мост через Неман. При отходе попали в засаду. Потери двое убитых, трое раненых. Один боец пропал без вести. Группа отошла в леса, продолжает движение к точке сбора.

Максим выслушал доклад молча. Двое убитых, трое раненых, один пропал. Это была первая кровь среди его диверсантов. Людей, которых отбирали, инструктировали, готовили по его личному распоряжению. Людей, которые ушли в леса за неделю до войны и теперь сражались в тылу врага.

— Передайте им, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал, — пусть уходят глубже. Задача прежняя: техника, мосты, склады. В бой не ввязываться. Раненых укрыть, оказать помощь. Связь по расписанию.

— Есть.

Козырев, стоявший рядом, тихо произнёс:

— Это война, Егоров. Потери будут.

— Знаю, — ответил Максим. — Но от этого не легче.

Он подумал о том, что где-то там, в лесах, сейчас лежат двое его людей. Они погибли, выполняя задание, о котором никто никогда не узнает. Их имена не попадут в газеты, их подвиги не опишут в книгах. Они просто исчезнут, растворятся в этой страшной войне, как растворяются в темноте сотни и тысячи других. И он, Максим, был тем, кто отправил их туда.

— Некогда сантименты разводить, — оборвал он сам себя. — Работаем.

К вечеру обстановка ухудшилась. С севера, со стороны Прибалтики, немецкие подвижные части начали обходить Белостокский выступ. Это было опасно: выступ, в котором находились основные силы Десятой армии, мог превратиться в котёл. Максим видел эту угрозу ещё вчера, но теперь она становилась реальностью.

Павлов собрал экстренное совещание.

— Товарищи, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала тревога, — противник охватывает Белостокский выступ с севера и юга. Если мы не примем меры, Десятая армия окажется в окружении. Предлагаю начать планомерный отвод войск на вторую линию обороны. Сохранить живую силу и технику.

В штабе повисла тишина. Все понимали, что это означает. Отвод войск это потеря территории. Но иного выхода не было: лучше отступить организованно, чем попасть в котёл.

— Я поддерживаю, — первым подал голос Максим. — Если мы останемся на позициях, немцы обойдут нас и перережут коммуникации. Мы потеряем армию, а вместе с ней в перспективе и Линию Сталина, потому что защищать её будет некому. Отход на заранее подготовленные рубежи это единственно правильное решение.

Климовских кивнул.

— План отхода у нас есть. Разработан в рамках плана «Рубеж». Арьергарды прикрывают отход, мобильные отряды минируют дороги, РДГ работают на путях преследования.