Павлов поджал губы.

— Тогда отдаю приказ. Начать отвод войск с Белостокского выступа в ночь на двадцать четвёртое. Отход проводить организованно, под прикрытием арьергардов. Все мосты, не используемые нашими войсками, взорвать. Все дороги, по которым пройдут наши части, — заминировать после прохода. Исполнять.

Он повернулся к связисту.

— Свяжитесь с Москвой. Доложите обстановку и решение.

Через час связь с Москвой была установлена. Павлов лично докладывал Жукову. Максим стоял рядом и слушал.

— … противник охватывает фланги. Начали планомерный отвод войск. Прошу утвердить решение.

В трубке послышался голос Жукова: резкий, как всегда:

— Утверждаю. Но никакого беспорядочного отступления. Каждый рубеж только с боем. Каждый мост уничтожить только после прохода наших войск.

— Так точно, товарищ генерал армии.

Павлов положил трубку и перевёл дух.

— Ну вот, Егоров. Отходим.

— Отходим организованно, — поправил Максим. — Это разные вещи.

К ночи стало ясно, что штаб задыхается от бумаг. Максим поймал взгляд Козырева. — Поехали. Посмотрим, как отходят наши.

Ночь на двадцать четвёртое июня выдалась тяжёлой. Максим и Козырев выехали к переправе через Неман, где скопились отходящие части. Зрелище было удручающим: по дороге сплошным потоком шли грузовики, танки, обозы, тяжёлая артиллерия. Среди техники были колонны беженцев: женщины, дети, старики с тележками и узлами. Над всем этим висело багровое зарево, где-то позади горели оставленные сёла.

Козырев, сидевший за рулём, с трудом пробирался через затор.

— Вот она, война, — произнёс он, глядя на поток людей. — Не по карте, а по-настоящему.

Максим молчал. Он видел лица: измученные, перепуганные, отчаянные. Женщина с младенцем на руках. Старик, тащивший самодельную тележку с нехитрым скарбом. Дети, испуганно жавшиеся к матерям. И он знал, что это только начало. Что через год таких беженцев будут миллионы. И что он должен сделать всё, чтобы их стало меньше.

Кругом была грязь, пот, неприятный запах, крики.

У переправы царил организованный хаос. Сапёры уже готовили мост к подрыву, но сначала нужно было пропустить технику и людей. Максим вышел из машины и направился к группе командиров, руководивших движением.

— Как продвигается? — спросил он у немолодого уже командира с инженерными знаками.

— Медленно, товарищ Егоров, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Техника идёт сплошным потоком. Мост старый, деревянный, пропускная способность маленькая. Но мы справляемся. Если немцы не надавят с воздуха, то к утру всех переправим.

— А если надавят?

— Тогда худо. Зенитного прикрытия почти нет. Два пулемёта ДШК вот и всё, что осталось.

Максим огляделся. Действительно, зенитных средств у переправы было катастрофически мало. Он достал блокнот и записал: «Усилить ПВО переправ. Запросить у Копеца эскадрилью прикрытия на утренние часы». Потом повернулся к Козыреву.

— Свяжись со штабом. Пусть передадут Копецу: переправа через Неман нуждается в воздушном прикрытии. С рассвета и до полудня. Пусть выделят хоть звено.

— Понял.

Они пробыли у переправы до трёх часов ночи. Максим лично проверял, как идёт минирование подъездных путей, как сапёры закладывают заряды под опоры моста. Работа шла споро: сказывались месяцы тренировок.

— После прохода последней машины: двадцать минут и подрываете, — инструктировал он сапёрного командира. — Но не раньше. Если кто-то из наших останется на том берегу, то это будет на вашей совести.

— Понял, товарищ Егоров.

В половине четвёртого утра, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь дым, Максим и Козырев вернулись в Минск. Штаб встретил их всё той же напряжённой работой. Павлов был на ногах, казалось, он вообще не спит.

— Как переправы? — спросил он.

— Держатся. К утру должны закончить. ПВО усилим. Но медленно идёт, товарищ генерал-полковник. Техники много, дороги забиты.

— Знаю. Приказал расширить объезды. Сапёры уже работают.

Максим подошёл к карте. Отвод войск шёл полным ходом. Арьергарды вели сдерживающие бои, отступая от рубежа к рубежу. РДГ работали в тылу противника, взрывая мосты и устраивая завалы. Противотанковые бригады выдвигались на промежуточные позиции, готовясь встретить немецкие танковые колонны.

К рассвету двадцать четвёртого июня картина начала проясняться. Немцы продвинулись за два дня на тридцать километров. Это было много, но вдвое меньше, чем в той истории, которую знал Максим. Главное, что армия не развалилась. Фронт гнулся, но не ломался.

— Потери за двое суток, — доложил Климовских, — убитыми и ранеными около двенадцати тысяч человек. В плен попали незначительные группы. Основные силы сохранены.

Двенадцать тысяч. Максим закрыл глаза. В той реальности за первые два дня войны потери были в разы больше. Но здесь это двенадцать тысяч. Двенадцать тысяч жизней, которые он не сумел спасти.

— Танки? — спросил он.

— Около двухсот машин потеряно, в основном старых типов. Т-34–85 потеряно тридцать четыре штуки. Но есть и множество поломок.

Максим кивнул. Ремонтная служба, созданная по его настоянию, начала оправдывать себя. Танки, которые в той истории были бы брошены на обочинах, теперь эвакуировались в тыл и возвращались в строй.

В полдень двадцать четвёртого поступило донесение: передовые части противника вышли ко второй линии обороны и с ходу попытались её прорвать. Попытка была отбита. Противотанковые бригады, усиленные РПГ и замаскированные на танкоопасных направлениях, встретили немецкие танки огнём. Атака захлебнулась.

Максим читал донесение и чувствовал, как внутри разливается холодное удовлетворение. Вторая линия держалась. Это была та самая полевая полоса обеспечения, которую он готовил месяцами. Теперь она работала.

Вечером он связался с Жуковым.

— Докладываю, товарищ генерал армии. За двое суток противник продвинулся на тридцать километров. Фронт удерживаем. Армия отходит организованно, нанося противнику потери. Линия Сталина готовится к бою, как последний рубеж.

В трубке помолчали. Потом голос Жукова:

— Добро, Егоров. Продолжайте. Но помни: впереди ещё много боёв. И самый тяжёлый он впереди.

— Знаю, товарищ генерал армии.

Максим помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил снова:

— Товарищ генерал армии, разрешите обратиться. Есть два вопроса, которые нельзя откладывать.

— Слушаю, Егоров.

— Первое. Вчера объявлена всеобщая мобилизация. Военкоматы уже забирают людей, в том числе с заводов. Прошу вашего указания: рабочих оборонных предприятий, особенно танкостроителей, оружейников, связистов, инженеров на фронт не призывать. Дать им бронь. На передовой и так есть кому воевать, а вот у станков заменить специалистов некем. Если мы оголим заводы, через три месяца армии нечем будет воевать.

— Разумно, — отозвался Жуков. — Подготовь телеграмму в Совнарком с обоснованием. Я поддержу.

— Второе. Снабжение. Прошу вас дать указание наркомату путей сообщения организовать постоянный подвоз всего необходимого в Минск. Боеприпасы, горючее, продовольствие, медикаменты. Отсюда мы будем снабжать Линию Сталина. Если подвоз будет регулярным, рубеж продержится. Если нет, то доты расстреляют боезапас за несколько дней, и всё.

— Понимаю, — голос Жукова стал жёстче. — Свяжусь с Кагановичем. Эшелоны пойдут в Минск вне очереди. Но ты на месте проследи, чтобы разгрузка шла круглосуточно, без простоев. Каждый час простоя это снаряды, которые не доехали до передовой.

— Так точно. Свяжусь с начальником Минского железнодорожного узла. Развернём временные склады, организуем ночную разгрузку.

— Докладывай каждые шесть часов. Всё.

— Понял. Конец связи.

Максим положил трубку. Теперь от того, как быстро раскрутится колесо снабжения, зависело, устоит ли Линия Сталина. Он подозвал Козырева.

— Две телеграммы. Одна в наркомат обороны, о бронировании рабочих. Вторая телеграмма начальнику Минского железнодорожного узла: срочно организовать круглосуточную разгрузку. Пусть подготовят площадки под временные склады.