Максим усмехнулся про себя. Он знал, что впереди ещё много тяжёлых боёв, много потерь и разочарований. Но сейчас, в эту ночь, глядя на карту, он чувствовал нечто новое, так сказать уверенность. Не ту, слепую и безрассудную, что была в первые дни, а спокойную, выстраданную. Они сумели замедлить врага. Сумели сохранить армию. Сумели заставить немцев платить за каждый метр.

В дверь постучали. Вошёл Козырев.

— Сводка за ночь, — негромко произнёс он. — Немцы продвинулись ещё на десять километров. Но потери у них серьёзные. Наши дерутся.

— Знаю, — ответил Максим. — Они теперь всегда будут драться.

Козырев положил бумаги на стол и, помолчав, спросил:

— О чём думал?

— О том, как всё могло быть, — Максим помолчал, подбирая слова, — если бы мы не подготовились. Помнишь, я рассказывал, что немцы в Европе воюют блицкригом? Про то, как немцы пронеслись бы по этой земле, не останавливаясь? Так вот, здесь этого не случилось. Здесь они вынуждены грызть каждый метр. И за этот метр оставляют в земле своих солдат.

— Это хорошо, — сказал Козырев.

— Хорошо, — согласился Максим. — Но главное это ещё впереди. Когда они увидят Линию Сталина, они поймут, что всё, что было до этого, это цветочки. Ягодки ещё впереди.

Он вернулся к столу, налил себе остывшего чая. Спать не хотелось. Хотелось работать. И он работал до самого рассвета, проверяя сводки, уточняя позиции, готовя новые распоряжения. Война не ждала. И он не ждал.

А на западе, за линией фронта, медленно, но неотвратимо выдыхался немецкий наступательный порыв. И в этом был его, Максима, вклад. Пусть не такой громкий, как залпы «Катюш», но не менее важный. Он готовил армию к тому, чтобы она не просто отступала, а отступала, сохраняя силы. И теперь эти силы должны были решить исход главного сражения.

До Линии Сталина оставалось еще порядочно километров. Немного. Но и немало. И Максим знал: эти километры будут стоить врагу очень дорого. Гораздо дороже, чем он мог себе представить.

8–13 августа 1941 года

Телеграмма пришла утром восьмого августа, когда Максим, измотанный бессонной ночью, только прикорнул. Его разбудил Козырев, который входил без стука, и по одному выражению лица майора Максим понял: случилось что-то важное.

— Москва вызывает, — сказал Козырев, протягивая бланк. — Жуков лично. Срочно.

Максим взял телеграмму, пробежал глазами. Короткая, как выстрел: «Егорову. Прибыть в Москву. Вопрос особой важности. Жуков».

— Опять столица, — произнёс Максим, поднимаясь. — Видимо, что-то серьёзное.

— Собирайся, — ответил Козырев. — Самолёт через два часа.

Через два часа они уже были в воздухе. Летели на военном транспортнике, набитом ящиками с каким-то имуществом. Максим сидел на жёсткой лавке, прижав к груди портфель с документами, и смотрел, как внизу проплывают изрытые поля.

В Москве их встретили без проволочек. Адъютант Жукова, всё тот же капитан сразу отвёз в Генштаб. Жуков ждал в своём кабинете: усталый, но собранный. На столе перед ним лежала карта Балтийского региона, испещрённая пометками.

— Садись, Егоров, — произнёс он, не тратя времени на приветствия. — Разговор короткий. Ты помнишь свою идею о налёте на Берлин?

— Помню, товарищ генерал армии.

— Ставка приняла решение. Налёт будет. И готовить его будешь ты.

Максим не удивился. Он сам предлагал это на совещании у Сталина ещё в начале июля. Но теперь, когда приказ прозвучал, внутри что-то дрогнуло. Налёт на Берлин это не просто боевая операция. Это полёт в самое сердце врага, в глубокий тыл, откуда вернуться почти невозможно. И он, Максим, будет одним из тех, кто отправит лётчиков на это задание.

— Когда? — спросил он.

— Через пять дней. Аэродромы под Ленинградом и на острове Сааремаа. Машины были ДБ-3Ф. Экипажи подобраны. Но есть проблема.

— Какая?

Жуков помолчал, глядя на карту.

— Командир полка, который должен вести группу, несколько сомневаемся. Считает задание невыполнимым. Да мы можем взять и приказать, но хочется, чтобы полет был добровольным.

Максим медленно выдохнул. Вот оно. То, чего он боялся больше всего. Люди, которые должны лететь на Берлин, не верят в успех. И их можно понять. Дальность полёта была на пределе возможностей. Зенитный огонь над целью был смертельный. Маршрут полностью над оккупированной территорией, где каждый зенитный расчёт будет стрелять по ним. Шансы вернуться живыми один из трёх. И это ещё оптимистично.

— Где командир полка? — спросил Максим.

— На аэродроме под Ленинградом. Выезжай туда. Поговори с ним. Если не убедишь, то налёт может не состояться.

Максим встал.

— Постараюсь, товарищ генерал армии.

До аэродрома под Ленинградом добирались поездом и машиной. Город встретил их сурово: зенитные аэростаты над крышами, патрули на улицах, мешки с песком у витрин. Ленинград готовился к обороне. Но сейчас, в августе 1941 года, здесь ещё было относительно спокойно: фронт стоял в сотне километров западнее.

Аэродром оказался замаскирован в лесу, среди сосен. Самолёты ДБ-3Ф: дальние бомбардировщики стояли в капонирах, укрытые маскировочными сетями. Максим увидел их впервые так близко: длинные, угловатые, с двумя моторами на крыльях. Эти машины могли долететь до Берлина и вернуться. В теории.

Командир полка, полковник Преображенский, встретил Максима в штабе. Это был высокий, сухощавый человек лет тридцати пяти, с усталым лицом и покрасневшими от недосыпа глазами. Руку он подал крепко, но смотрел настороженно.

— Товарищ Егоров, — произнёс он без предисловий, — я знаю, зачем вы здесь. И сразу скажу: я против этого полета. Это не боевая задача, это самоубийство. Мои люди не вернутся.

Максим сел напротив, положил на стол карту.

— Расскажите, почему вы так считаете.

Преображенский усмехнулся горько.

— Потому что я знаю маршрут. Две тысячи четыреста километров туда и обратно. Половина это над вражеской территорией. Горючего хватит впритык, только если лететь без ошибок, по прямой, без уклонения от зениток. А зенитки там стоят по всему побережью от Моонзунда до Штеттина. Над Берлином еще сплошной зенитный пояс. Прорваться можно, но вернуться почти невозможно.

— А если я скажу вам, что шансы выше, чем вы думаете?

— Я скажу, что вы не лётчик, товарищ Егоров. Вы инженер. Вы не знаете, что такое ночной полёт над вражеской территорией.

Максим помолчал, глядя на Преображенского. Он понимал его. Лётчик не хотел отправлять своих людей на верную смерть. Но Максим знал то, чего не знал Преображенский. Знал, что в той, другой реальности, такой же налёт был совершён. И все самолёты тогда вернулись. Пусть не с первого раза, но вернулись. И моральный эффект от этого налёта был огромен.

— Вы правы, товарищ полковник, — произнёс он наконец. — Я не лётчик. Но я знаю кое-что, чего не знаете вы. Я знаю, что немцы не ждут нас над Берлином. Их система ПВО ориентирована на отражение дневных налётов. Ночью они теряются. Прожектора не успевают поймать цели. Истребители ночных перехватчиков почти не летают. А зенитки бьют по звуку, наугад.

— И вы предлагаете положиться на «наугад»?

— Я предлагаю использовать их слабость. Ночь, малая высота, скрытный маршрут. Я подготовил данные по расположению зенитных батарей и у нас есть агентурные сведения. Вы будете знать, где они стоят, и сможете обойти их.

Преображенский долго молчал, разглядывая карту. Потом поднял глаза.

— А вы полетите с нами?

Это был вызов. Максим знал, что рано или поздно этот вопрос прозвучит. И он знал ответ.

— Не полечу, — честно ответил он. — Я не пилот. Я буду ждать вас на аэродроме. Но если хоть один самолёт не вернётся, то я лично отвечу за это. Перед вами, перед вашими людьми, перед Ставкой.

Преображенский усмехнулся снова, но уже не так горько.

— Красиво говорите. Но от слов ничего не изменится.