— А вы попробуйте. Поговорите со своими лётчиками. Покажите им карту. Если после этого они всё равно откажутся, то я уеду и забуду об этом задании.

Преображенский встал.

— Хорошо. Я соберу экипажи. Пусть сами решают.

Совещание с лётчиками состоялось через два часа. Собрались двенадцать экипажей: двенадцать командиров, двенадцать штурманов, двенадцать стрелков. Люди разные: молодые и постарше, опытные и не очень. Но все они со следами усталости на лицах. Они уже воевали. Они знали цену жизни.

Преображенский коротко обрисовал задачу. Потом предоставил слово Максиму.

Максим развернул карту, разложил данные.

— Товарищи, — начал он, — я понимаю, что задание трудное. Но оно выполнимое. Вот маршрут. Вот данные по зенитным батареям. Вот расчёт горючего. Мы всё просчитали. Ваша задача дойти, сбросить бомбы и вернуться. И я верю, что вы вернётесь. Все.

Пилоты загудели. Кто-то покачал головой, кто-то недоверчиво хмыкнул. Поднялся молодой лейтенант, штурман одного из экипажей.

— Товарищ Егоров, а вы сами полетите?

— Нет. Я инженер. Моя задача это подготовить вас и обеспечить всем необходимым. А лететь это ваша работа.

— Значит, вы отправляете нас, а сами останетесь? — в голосе лейтенанта прозвучала горечь.

— Да. И это тяжелее, чем лететь самому, поверьте.

Повисла тишина. Потом поднялся Преображенский.

— Я лечу. Кто со мной?

Молчание затянулось. Потом один за другим начали вставать командиры. Сначала двое, потом ещё трое, потом остальные. Через минуту стояли все двенадцать экипажей.

— Спасибо, — тихо произнёс Максим.

Он чувствовал, как к горлу подступает ком. Эти люди только что приняли решение, которое могло стоить им жизни. И он, Максим, был причиной этого решения. Он отправлял их на смерть. Пусть на оправданную, пусть на необходимую, но все же на смерть.

Подготовка заняла четыре дня. Максим сам следил как проверяли каждый самолёт, каждый мотор, каждый бак. Вместе с техниками они доводили машины до идеального состояния. Снимали всё лишнее, чтобы облегчить вес: в итоге даже сняли пулемёты и стрелков, часть бронеспинок, даже некоторые приборы. Каждый сэкономленный килограмм это дополнительные минуты полёта.

В один из вечеров к Максиму подошёл Преображенский.

— Вы говорили о каких-то экспериментальных бомбах. Помните? Вы обещали что-то новое.

Максим кивнул.

— Да. Ротационные зажигательные. Они сейчас проходят испытания. Несколько опытных образцов я попросил доставить сюда. Предлагаю взять их на борт.

— А что это такое?

Максим коротко объяснил принцип. Преображенский выслушал, потом покачал головой.

— Игрушка. Но если скажите, то возьмём.

— Возьмите. Это эксперимент. Если сработают, то немцы запомнят эту ночь надолго.

К вечеру одиннадцатого августа опытные бомбы прибыли. Их было всего шесть штук: небольшие, цилиндрические, обшитые жестью. Максим сам осмотрел каждую. Сделаны были на совесть, по его чертежам. Оставалось только верить, что сработают.

Двенадцатого августа, в десять вечера, экипажи заняли свои места. Ночь была тёмной, без луны, идеальная для скрытного полёта. Максим стоял у лётного поля и смотрел, как самолёты, один за другим, выруливают на взлётную полосу. Гул моторов нарастал, сотрясая землю.

Преображенский, уже сидевший в кабине, поднял руку в прощальном жесте. Максим ответил тем же. Ему хотелось крикнуть что-то ободряющее, но слова застряли в горле.

Самолёты взлетели и растаяли в темноте.

Максим остался на аэродроме ждать. Рядом, как всегда, был Козырев. Они сидели в штабе, пили чай с сухарями и молчали. Время тянулось невыносимо медленно.

— Волнуешься? — спросил Козырев.

— Да, — честно ответил Максим. — Я отправил их туда. И если они не вернутся, то это будет на моей совести.

— Они сами приняли решение.

— Это не имеет значения. Я убедил их.

Ночь длилась бесконечно. Максим несколько раз выходил на лётное поле, вслушиваясь в тишину. Тишина была полной. Ни звука, ни огонька. Только звёзды над головой.

В три часа ночи поступило первое сообщение: группа вышла на цель. Берлин бомбят. Начался плотный зенитный огонь, но самолёты пока целы. Через полчаса было второе: сброшены все бомбы, включая экспериментальные. Начали отход.

А потом наступило ожидание. Самое страшное. Максим знал: теперь всё зависело от того, хватит ли горючего, не перехватят ли истребители, не собьют ли зенитки на обратном пути.

Первый самолёт появился над аэродромом в пять утра. Он вынырнул из предрассветной дымки, качаясь на крыльях, и тяжело сел на полосу. За ним были: второй, третий, четвёртый. Максим считал. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Вернулись все.

Он стоял у полосы и смотрел, как лётчики выбираются из кабин: усталые, но живые. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Кто-то просто стоял, вдыхая утренний воздух. Максим подошёл к Преображенскому.

— Поздравляю, товарищ полковник.

Преображенский посмотрел на него, и в его глазах впервые не было недоверия.

— Спасибо. Вы оказались правы. Мы вернулись. Все.

— А бомбы?

— Сработали. Мы видели вспышки. Немцы внизу, кажется, до сих пор не поняли, что произошло.

Максим позволил себе улыбнуться. Впервые за долгие недели.

Через два дня Максим стоял в кабинете Сталина. Верховный принял его одного, без свидетелей. Лицо его было непроницаемым.

— Товарищ Егоров, — начал Сталин, — я получил доклад о налёте на Берлин. Операция прошла успешно. Лётчики живы. Немцам нанесён ущерб. Вы хорошо поработали.

— Спасибо, товарищ Сталин. Но это заслуга экипажей, а не моя.

— И ваша тоже. Вы убедили лётчиков, когда они сомневались. Вы подготовили технику. Вы применили экспериментальные бомбы. Это работа.

Сталин помолчал, раскурил трубку. Потом произнёс, и в его голосе появилась жёсткость:

— Но есть и другой вопрос. Почему вы до сих пор находитесь в штабе Западного фронта? Вы не военный. Ваше дело это изобретать оружие. А вы ездите на передовую, участвуете в боях, вмешиваетесь в решения командования. Это непорядок. Есть и недовольные этим.

Максим ожидал этого разговора. Он понимал, что рано или поздно Сталин спросит.

— Товарищ Сталин, — ответил он, глядя Верховному прямо в глаза, — за два месяца, что я провёл на фронте, я узнал больше, чем за пять лет работы в тылу. Теперь я точно знаю, что нужно армии в первую очередь. Какое оружие, какая техника, какие боеприпасы. Я готов предоставить первое предложение.

Сталин прищурился.

— И что же это будет?

— Ротационная зажигательная бомба, товарищ Сталин. Та самая, что мы испытали над Берлином. Она работает. И её нужно запускать в серию.

Сталин долго молчал, глядя на Максима. Потом кивнул.

— Готовьте предложение. Подробно. С расчётами, с чертежами, с планом производства. И помните: теперь ваше место не в Москве и не на фронте. Ваше место в Красноярске.

Максим едва заметно выдохнул. Он ждал, что его оставят в столице, под присмотром. Но Верховный решил иначе.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И ещё, — Сталин поднял руку, — не просто на завод. Вы должны создать на базе вашего завода и города Красноярска закрытую промышленно-производственную зону. Не отдельные цеха, не отдельные производства, а единый комплекс. Всё, что нужно фронту, должно производиться там. Вся номенклатура. Понимаете, Егоров?

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Как ни крути, а без тыла фронта не будет. Если мы не наладим выпуск средств производства, нам нечем будет вооружать армию. Танкам нужны гусеницы, орудиям нужны стволы, самолётам нужны моторы. А для всего этого нужны станки. И нужны люди, которые умеют на них работать. Всё это вы должны организовать в Красноярске. Лично.

Максим почувствовал, как на плечи ложится новая тяжесть. Сталин говорил не о заводе, а о целой индустриальной крепости в глубоком тылу. О месте, которое должно стать сердцем военной промышленности страны. И ответственность за это возлагалась на него.