— Товарищ Егоров, — раздался сзади знакомый голос.

Максим обернулся. Перед ним стоял старший сержант Ковальчук командир группы «Гром». Он был в рваном маскхалате, с перевязанной рукой, но живой. За его спиной, в темноте, угадывались ещё двое бойцов.

— Вернулись, — выдохнул Максим.

— Так точно. Трое убиты, двое раненых ушли к местным. Остальные здесь. Задание выполнено.

Максим подошёл и молча обнял сержанта. Это было не по уставу, но уставы остались в мирной жизни.

— Спасибо, мужики, — тихо произнёс он. — Вы сделали то, о чём никто не узнает. Но я знаю. И запомню.

Ковальчук устало улыбнулся.

— Мы готовы идти снова, товарищ Егоров. Только дайте день передохнуть.

— Даю. День. Потом снова в лес. Война не ждёт.

Он смотрел, как бойцы уходят в темноту, к ужину, к перевязке, к короткому сну. Эти люди вернулись с того света, чтобы снова шагнуть туда. И он, Максим, был тем, кто их отправил. И отправит снова. Потому что по-другому нельзя. Потому что война это не только карты и сводки. Это ещё и те, кто уходит в лес и не всегда возвращается.

Ночью он собрал вещи. В портфель лёг блокнот с записями, карты, сводки. Перед вылетом в Москву нужно было ещё раз связаться с Павловым, оставить последние распоряжения. Но это уже утром.

А пока он стоял у окна и смотрел на запад, где небо снова подсвечивалось багровыми отблесками. Война шла седьмые сутки. И конца ей не было видно. Но теперь Максим точно знал: они выстоят. Потому что за эти семь дней армия не развалилась, фронт не рухнул, и люди, несмотря на потери, продолжали сражаться.

Впереди была Москва. Впереди были новые решения. И впереди ещё много, много боёв.

30 июня — 2 июля 1941 года

Вылетели затемно.

Самолёт был старый, тряский, пропахший бензином. Максим сидел у иллюминатора, глядя, как внизу, в серой предрассветной дымке, проплывают дороги Западной Белоруссии. Дороги, по которым сейчас шли на восток бесконечные колонны: грузовики, обозы, беженцы. Сверху это напоминало муравьиные тропы: медленные, извилистые, непрерывные. Он смотрел и думал о том, что каждый из этих людей внизу уже не принадлежит себе. Все они стали частью войны, её телом, её кровью.

Козырев сидел напротив, откинув голову на спинку сиденья. Он спал или делал вид, что спит. Максим знал: майор умеет отключаться в любых условиях, это его старая привычка, выработанная ещё в органах. Впрочем, в этот раз Козыреву, кажется, действительно нужно было отдохнуть. Последние сутки они оба не смыкали глаз.

Моторы гудели ровно, убаюкивающе. Максим закрыл глаза и попытался привести мысли в порядок. Впереди была Москва. Генштаб. Жуков. А дальше было всё то, о чём он боялся даже думать: совещание, от которого зависело слишком многое. Он знал, что Ставка лихорадочно ищет решение, что в Москве царит нервозность, что каждое новое донесение с фронта рождает новые споры. И он знал, что его слово теперь кое-что значит.

К девяти утра самолёт пошёл на снижение. За иллюминатором поплыли знакомые очертания Подмосковья: перелески, поля, дачные посёлки, широкие бетонки. Всё это выглядело до странного мирным, словно и не было никакой войны. Но когда машина коснулась колёсами бетонной полосы военного аэродрома, Максим увидел то, что напомнило ему о реальности: вдоль лётного поля стояли зенитные орудия, затянутые маскировочными сетями, а у КПП дежурили бойцы с ручными пулемётами.

На лётном поле их встречал капитан, всё тот же, подтянутый, с орденом Красной Звезды на груди. Он отрапортовал, что прибыл по приказу генерала армии Жукова, и предложил следовать за ним. Дальше была машина: чёрная эмка с брезентовым верхом, и они поехали в Москву.

Москва встретила их городом, который Максим не узнал. Нет, дома стояли те же, и улицы были те же. Но сам воздух изменился. На окнах были бумажные кресты затемнения. У продуктовых магазинов стояли очереди, которых он не видел никогда прежде. По улицам ходили патрули. На перекрёстках стояли девушки-регулировщицы. А над крышами, высоко в небе, висели аэростаты заграждения: серебристые, похожие на гигантских рыб, они наполняли город каким-то тревожным, почти торжественным ожиданием.

— Красиво, — негромко произнёс Козырев, глядя в окно. — И страшно.

— Война, — коротко ответил Максим.

В Генштаб они приехали к одиннадцати. Жуков принял их без промедления. Кабинет его был всё тот же: карты, стопки бумаг, дым от папирос. Но сам хозяин изменился. За те недели, что Максим его не видел, Жуков словно постарел на несколько лет. Под глазами залегли тени, на скулах проступила жёсткая сетка морщин. Но глаза остались прежними: цепкими, требовательными, не терпящими возражений.

— Докладывай, Егоров, — произнёс он, не тратя времени на приветствия.

Максим докладывал двадцать минут. Чётко, сжато, без эмоций. Обстановка на Западном фронте, действия армейского командования, работа РДГ, состояние авиации, потери, проблемы снабжения. Жуков слушал, изредка задавая уточняющие вопросы. Когда Максим закончил, генерал армии помолчал, потом подошёл к карте и ткнул пальцем в линию, проходившую по довоенной границе.

— Линия Сталина. Последний рубеж. Ты уверен, что она выдержит?

— Выдержит, если мы подвезём боеприпасы и удержим её с воздуха, — ответил Максим. — Доты вооружены, гарнизоны обучены. Но без постоянного подвоза линия погибнет. И без резервов, способных наносить контрудары.

— Резервы будут, — сказал Жуков. — Но сначала нужно решить другой вопрос. — Он взял со стола папку. — Ставка готовит директиву. Есть голоса за наступление. Мол, отойти это значит проиграть, нужно бить врага на его территории. Другие предлагают отступать дальше. Я считаю: ни то, ни другое. Оборона. Планомерная, эшелонированная. С опорой на Линию Сталина. Но меня не все слышат.

— А товарищ Сталин?

— Товарищ Сталин слушает. Но решения пока не принял. Завтра будет совещание у него. Я хочу, чтобы ты выступил. Твоё слово имеет вес. Ты уже доказал, что разбираешься в этом вопросе лучше большинства здесь.

Максим почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Выступать перед Сталиным, перед членами Государственного комитета обороны это не просто доклад. Это ответственность, от которой зависели судьбы тысяч людей.

— Я готов, товарищ генерал армии.

— Тогда готовься. Завтра в десять утра. Всё, что скажешь, — только по делу. Никаких эмоций. Никаких общих фраз. Цифры, факты, предложения.

— Так точно.

Оставшуюся часть дня Максим и Козырев провели в гостиничном номере, разбирая документы. Максим готовил выступление: тезисы, цифры, карты. Он знал, что времени мало, а сказать нужно многое. И сказать так, чтобы его услышали.

Вечером к нему постучали. На пороге стоял незнакомый офицер с пакетом.

— Товарищу Егорову. Из наркомата внутренних дел. Велено передать лично.

Максим взял пакет, расписался. Внутри была записка: «Зайдите. Есть разговор. Берия».

Через час он входил в знакомый кабинет на Лубянке. Нарком внутренних дел, как всегда, курил папиросу и смотрел на вошедшего с лёгким прищуром.

— Слышал, ты в Москве. Решил повидаться. Есть вопрос, Егоров. По твоей части.

— Слушаю, Лаврентий Павлович.

— Ты просил Жукова о бронировании рабочих. Я поддержал. Совнарком уже готовит постановление. Но есть ещё кое-что. Союзники. Англия и Америка, точнее в основном Англия, Америка пока думает. Они предлагают помощь. Пока осторожно, через посольства. Я хочу знать твоё мнение: что нам у них просить? Пока ты еше ни разу не ошибался, и я очень рассчитываю на твой фарт.

Максим задумался. В той истории ленд-лиз начался не сразу, и первые месяцы СССР полагался только на себя. Но теперь можно было попробовать ускорить процесс.

— Нам нужно то, чего не хватает здесь, — ответил он. — Алюминий для авиации. Олово. Станки для эвакуированных заводов. Автомобили: грузовики, тягачи, шины. Медикаменты. Радиостанции. Продовольствие: консервы, мука, сахар. Всё, что разгружает нашу промышленность и позволяет ей сосредоточиться на вооружении.