— Пойдешь со мной, — сказал я. — Если Иванов спросит про вчерашнее, пусть отвечает Изотова, это ее решение.

— Понял, — сказал Наиль. — И еще одно, про письмо из министерства. Я запрошу его у Чугуева после заседания, наверное? Чтобы не при всех.

— Да, лучше после заседания, — согласился я.

Пока Наиль расчищал стол, я положил руки на колени и медленно подышал по 4−7–8, готовясь к финальному противостоянию с комиссией.

— Вам нехорошо? — спросил Наиль.

— Нормально, не мешай, это я собираюсь с мыслями.

Отпустило разве что в плечах. Юрист кивнул, и я поднялся. Слабо улыбнулся:

— Ну что, пойдем, Наиль Русланович? Есть у меня хорошее предчувствие, что сегодня с этой комиссией нам придется намного легче.

И мы пошли.

Кабинет главврача за ночь капитально выстыл, и члены комиссии, рассевшиеся на тех же местах, зябко поеживались. Я сел напротив Чугуева, который при моем появлении шумно зевнул, а Самарцев занял свой стул у стены. Наиль, прежде чем устроиться рядом со мной, отдал Иванову затребованную к началу заседания объяснительную, и тот сразу стал читать ее с карандашом в руке.

Чугуев перешел прямо к повестке: заседание продолжается, и первым вопросом стоит заключение эксперта по трем случаям в Моркинской ЦРБ. Открыв папку, Изотова прочла его. По каждому эпизоду шли уже отшлифованные пункты, потому что то же самое она вчера продиктовала Щукину в коридоре при мне. Заканчивалось оно общим выводом: медицинские вмешательства обоснованы, нарушений при их выполнении не выявлено.

— Елизавета Петровна, я вынужден возразить, — сказал Иванов, выслушав ее до конца, — не по существу, а по формулировке. У вас написано: «Нарушений не выявлено». Но вчера вы сами спрашивали Сергея Николаевича, почему в историях нет подписи заведующей отделением и почему в декабре у операционного стола стояла санитарка. Это нарушения или нет? Если да, то заключение противоречит вашим же вопросам. Если нет, то зачем вы их задавали?

— Это нарушения, Федор Ильич, — ответила Изотова. — Только разные. Подпись заведующей относится к порядку оформления документации, а санитарка у стола — уже к организации работы: той ночью в больнице не нашлось операционной сестры, и инструменты подавала Полина Фролова. Оба замечания у меня записаны отдельным разделом. А заключение эксперта отвечает на вопрос, который поставлен в обращении: законно ли было оперировать. Оперировать было законно и обоснованно. Так зачем сводить два разных вопроса в одну строку?

— Тогда лучше переформулировать, — предложил Иванов с задумчивым видом. — Написать, что нарушений при выполнении медицинских вмешательств не выявлено, но выявлены нарушения порядка оформления документации и организации работы операционного блока. И у каждого замечания должен быть адресат. Кто отвечает за историю болезни? Оперирующий хирург.

Я подался вперед, чтобы ответить сам, но Наиль тронул меня за рукав, и я не успел.

— За свои записи хирург отвечает, и в историях они полные: дневники, протоколы операций, назначения, — возразила Изотова. — Подпись заведующей он за нее поставить не может. Да и операционных сестер на ночные дежурства распределяет тоже не он. Так что адресат обоих замечаний — больница. То, что у меня есть к самому Сергею Николаевичу, записано в том же разделе, и он получит это под подпись вместе со всеми.

Перестав писать, Щукин посмотрел на Чугуева.

— Так и запишем, Григорий Владленович, — сказал Чугуев. — Заключение эксперта будет из двух частей. Первая: обоснованность вмешательств, вывод как прочитано. Вторая: замечания, по каждому с указанием, кому оно адресовано. Елизавета Петровна, вы перепишете к обеду?

— К обеду перепишу, Петр Петрович, — пообещала Изотова.

— Федор Ильич, вас это устраивает? — спросил Чугуев.

— Устраивает, — ответил Иванов, подумав, — при условии, что во второй части будет все, о чем спрашивали вчера, а не выборочно.

— Будет все, Федор Ильич, — заверила Изотова, глядя в папку.

Дальше заседание пошло быстрее.

— Николай Борисович, свое заключение о нетранспортабельности по прежним случаям вы подтверждаете? — спросил Чугуев.

— Подтверждаю, Петр Петрович, — ответил Самарцев, поднявшись со стула. — Писал его я и сегодня не изменил бы в нем ни слова.

Он подошел к столу и подписал второй экземпляр заключения, а Щукин внес это в протокол.

Потом Иванов взял объяснительную, в которой так ничего и не подчеркнул, и положил ее в свою папку рядом с решением Изотовой о привлечении консультанта.

— Объяснение я приобщаю к материалам, — заявил он. — Вчерашний случай в предмет этой проверки не входил, Сергей Николаевич, и оценку ему сегодня никто давать не будет. Но бумаги по нему уйдут вместе с протоколом. Потому имейте в виду, что и вопросы по ним еще могут появиться.

— Понимаю, Федор Ильич, — ответил я.

— Итог заседания следующий, — объявил Чугуев и снова невольно зевнул, прикрыв рот. — Акт по санаторию с предписаниями остается в силе, сроки у каждого свои. Протоколы по акту переданы для рассмотрения в установленном порядке. Ответ заявителю по обращению будет подготовлен с учетом заключения эксперта. Кадровый вопрос по главному врачу ЦРБ в предмет проверки санатория не входит и передается по принадлежности. Сергей Николаевич, первый контроль исполнения состоится через тридцать дней. Проводить его будет Елизавета Петровна.

— Я вас предупреждала, что проверять буду строго, Сергей Николаевич, — напомнила Изотова.

— Само собой, — отозвался я, сдержав вздох.

Бурштейн подошел ко мне, когда Чугуев уже встал, а Щукин еще дописывал.

— Я вам там ссылки отправил ночью, Сергей Николаевич, не стал ждать возвращения в Москву, — сказал Бурштейн. — Там три лекции академика. Ту, что про сосудистый шов, посмотрите первой. Мне интересно, что вы о ней скажете.

— Посмотрю, Яков Моисеевич, — пообещал я, и хотя в прежней жизни сам и читал эти лекции, что теперь о них подумаю, мне было любопытно не меньше, чем Бурштейну.

Он коротко пожал мне руку.

Когда комиссия стала собираться, я вышел из кабинета, а Наиль остался, чтобы без свидетелей поговорить с Чугуевым о письме.

Вернувшись, он нашел меня в ординаторской хирургии.

— Петр Петрович дал мне посмотреть то самое письмо, — сообщил Наиль. — Копию обещал предоставить только по письменному запросу, я его тут же составил, и он принял. Но прочесть позволил при себе и показал штамп регистрации на обращении, прикрыв листом все остальное. Я все переписал.

Он положил передо мной блокнот. Судя по записям, письмо было на бланке министерства с исходящим номером и датой на четыре дня позже той, что стояла на штампе регистрации, а подписал его заместитель министра, чью фамилию я знал по бумагам санатория.

Содержание умещалось в один абзац: в связи с поступившим обращением министерство просит включить в предмет проверки сведения о трех случаях оказания Епиходовым С. Н. экстренной хирургической помощи в Моркинской ЦРБ в прошлом году. Ни имени заявителя, ни того, откуда взялось это число, в тексте не было.

— Интересно, почему речь только о трех случаях? — задумался я.

— Я тоже заметил, Сергей Николаевич, — отозвался Наиль. — В обращении, по словам Чугуева, эпизоды в ЦРБ упомянуты без числа, там написано «неоднократно». Число появилось в письме. Я вижу два варианта, откуда оно взялось. Либо министерство само запрашивало больницу, на бумаге или по телефону, и тогда там есть входящий номер или человек, который отвечал. Либо число проведенных вами операций донесли вместе с просьбой о письме. То есть его знал тот, кто просил. Запрос на копию остался у Чугуева, ответить он обещал дней за десять. Что дальше?

Второй вариант мне понравился меньше первого: если кляузник знал детали моих операций, значит, охотятся не на санаторий, а на меня, и раз дело дошло до министерства, под угрозой уже мое право оперировать.

— Мне надо подумать, — ответил я. — А ты, пока мы здесь, зайди в приемную главврача и узнай, запрашивало ли министерство что-нибудь у больницы до этого письма и что ему ответили. Потом поезжай в санаторий и работай по перечню замечаний Изотовой.