— У меня к вам, Павел, несколько вопросов, и в ваших интересах рассказать всю правду, — сообщил он в трубку сухим официальным голосом.

Тот сначала пытался юлить, что-то там невнятно блеял, и мы уже решили, что он действительно причастен к пожарам. Однако потом оказалось, что Павлик просто боится признаться в другой своей глупости, за которую его тоже по головке не погладят.

Постепенно выяснилась реальная история этой дурацкой съемки. Оказалось, что всю затею со съемками и просмотрами придумал Денис, тот самый «Дикий влогер», который подбил дурачка Павлика снимать всякую «мистику»: ужастики, священную рощу, зомби, местных, пожар — и вообще раскручивать происходящее как крутой контент. Выяснилось, что он даже заранее заготовил кучу заголовков и превью, расписал, сколько просмотров они накрутят, и запустил ботоферму.

И сейчас, когда следователь начал подробно расспрашивать Павлика, тот с ужасом начал понимать, чем это все может для него обернуться.

— Но я хочу сказать… — проблеял он дрожащим голосом, и этот противный звук громко разнесся по пустынному кабинету, — мы дверь не открывали. Ч-честное с-слово! Клянусь! Когда мы подошли, она уже была приоткрыта.

— Так, понятно. Что вы еще можете вспомнить? — сухо сказал следователь и жестко надавил: — Любая мелочь сейчас важна. Потому что пока у меня получается так: ночью у открытого склада стояли двое: Смирнова, которая все рассказала, и вы, который до сих пор что-то недоговаривает. Догадайтесь, кого я буду спрашивать, кто и зачем туда лез.

— Я, я все понимаю, — запнулся Павлик и, кажется, даже заплакал. — Послушайте, это не я! Я еще такое вспомнил: когда хотел туда залезть… ну, внутрь склада… ради кадра, Денис меня остановил. Он прямо закричал на меня и сказал, чтобы я туда не лез…

— Стоп. — Следователь подобрался. — «Мы подошли», «Денис остановил». В прошлый раз вы говорили, что Денис вас только подбил на съемку. Выходит, он был с вами у склада?

В трубке засопели и промолчали.

— Понятно, — сказал следователь. — Раз молчите, спрошу у него самого. С Денисом мы поговорим отдельно, и вас, Павел, я еще вызову. Пока все.

Он отключился и перевел тяжелый взгляд на меня.

— Ситуация складывается все более интересная. Теперь придется поднимать списки тех, у кого был доступ к складу, а также все телефонные звонки этих людей в данное время. Так что теперь ждите.

— Я могу идти? — спросил я, надеясь, что этот длинный и утомительный разговор уже закончен.

— В принципе можете, но у меня еще есть пара вопросов. — Он прищурился и окинул меня нечитаемым взглядом.

Систему я на него не запускал: ни профиль, ни эмпатический модуль. Что он новый, приезжий и заранее меня не любит, я видел и без нее, а копаться в нем глубже с гудящей от недосыпа головой не хотелось: отвечать предстояло мне, и на это уходили все силы. Головную боль я списывал на усталость и стресс, а повторную самодиагностику решил пока отложить: хотелось поскорее закончить этот разговор. Просто сидел и ждал, что он еще спросит.

А он спросил:

— Почему сведения о втором человеке дошли до меня только сейчас?

Я задумался, как правильно поступить, а потом решил плюнуть на все и честно рассказал о разговоре с Карасевым: как тот хотел найти виновного своими силами, потому что считал это внутренним делом общины, куда всяким чужакам-пришельцам соваться не надо. При этом следователь согласно кивнул — видимо, уже не раз столкнулся с местным менталитетом. Я, конечно, понимал, что, рассказывая следователю о своем разговоре с Карасевым, по сути, сдаю ему важного человека, с которым мне еще жить и работать. И от чьего слова зависит очень многое. Но все равно посчитал своим долгом дать честные показания. Пусть ищут виновного.

— Так кого именно подозревал Карасев? — переспросил следователь.

Вопрос был крайне неприятный, но я решил ответить так:

— Имени он не называл. Карасев предполагал, что второй человек мог быть связан с первыми двумя пожарами, но при этом прямо сказал, что это лишь его догадка.

— То есть конкретного человека он не назвал и сам не был уверен? — уточнил следователь.

— Нет, не назвал. И не был.

— Так и запишу, — сказал следователь и кивнул, записывая.

Когда я уже выходил из кабинета, мне позвонил Карасев. Прямо в дверях, я еще даже в коридор выйти не успел. Откуда он узнал, что я только что от следователя, спрашивать не стал: утром у калитки Фроловых он оказался так же вовремя, а значит, о моих передвижениях ему докладывали.

— Слушаю, — сказал я, закрывая за собой дверь кабинета, а у самого внутри все неприятно сжалось.

— Сергей Николаевич, — холодно сказал Карасев, и его голосом можно было приморозить мне пальцы к телефону, — что именно вы сейчас рассказали следователю?

— Все, что знал, — честно ответил я. — Без всяких реверансов.

Возникла тягостная пауза.

— То есть вы рассказали даже про наш разговор? — Голос Карасева стал холоднее еще на пару градусов.

— Особенно про наш разговор, — подчеркнул я.

— Понял вас, Сергей Николаевич. — Карасев отключился.

Слушая тишину в трубке, я осознал, что это уже открытый конфликт.

Мне стало крайне неприятно, сам даже не знаю почему. Лучше бы Карасев выругался, а теперь создавалось такое впечатление, словно он окатил меня ведром ледяной воды. Невольно поежившись, я постарался отбросить эмоции в сторону и торопливо покинул неприветливое здание.

Выйдя на улицу, я вспомнил, что обещал Райке выяснить насчет ее работы в Чукше. Откладывать не стал, потому что сейчас задергают по другим делам, и я опять все забуду, и позвонил Лиде.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — весело защебетала она. — Слышала, что вы стали крестным у Бори. И как там вообще дела?

Я улыбнулся: разговор с энергичной Лидой всегда поднимал мне настроение.

— Да все нормально. Что-то вы давно у нас в санатории не показываетесь. Приезжайте на эти выходные, водички попьете минеральной. Александра Ивановна освоила какой-то совершенно волшебный новый метод иглоукалывания, во всяком случае, так она сама утверждает и теперь вовсю экспериментирует на бедной Элен. Но та клянется, что головные боли совсем прошли. Так что можете присоединиться и тоже попробовать.

— О, вот это я бы с удовольствием, башка вообще ни черта не соображает. Особенно с этими магнитными бурями. Хотя, честно говоря, совсем я в последние дни закрутилась, времени нет, — вздохнула она. — Но, может, на какой-то денечек и вырвусь. Уж больно у вас там ванны хороши. Я бы хотела с минеральной водичкой ванны попринимать, что-то ноги крутит в последнее время. Да и грязи неплохо было бы.

— Вот и приезжайте, заодно и ноги ваши посмотрим, — обрадовался я и сразу перешел к делу. — Слушайте, Лида, я вот по какому поводу звоню. Что там насчет перевода Раисы Богачевой в Чукшу?

— А-а, так вы за куму похлопотать решили? — спросила Лида вроде бы в шутку, но тон у нее при этом резко изменился.

— А почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил я, сделав вид, что ничего не заметил.

— Да вот понимаете, Сергей Николаевич, тут такое дело… — Она замялась, а потом решительно продолжила: — У нас же штатное расписание сейчас поменялось, да еще и оформление запаздывает, поэтому я даже не знаю, что и сказать. Да и вообще ответственность там большая…

Лида явно юлила. Ее тон и то, как она выкручивалась, мне не понравились, поэтому я спросил прямо в лоб:

— Подождите, Лида, так ставка есть или нет?

— Ну, как бы это вам сказать…

— Прямо и говорите! — не выдержал я. — У вас же была ставка? Я точно это знаю.

— Да, была.

— Вот и хорошо. Елисея взяли на работу?

— Да, и Елисея, и Венеру Эдуардовну. Они разделили одну ставку на двоих.

— Так. А вторая ставка? В Чукше же их точно две: на одной, врачебной, работал я, а на другой, фельдшерской, — Венера Эдуардовна. Венера теперь делит свою ставку с Елисеем, а вторая-то осталась? Или я что-то путаю?