— Николай Борисович, гепарин, — сказал я. — Сколько и когда?

Самарцев поднял ампулу к свету, проверяя надпись, и я тоже посмотрел на нее. «Природа веществ» развернула расчет для Лапина.

«Гепарин»

Действующее вещество: гепарин натрия.

Класс: антикоагулянт прямого действия.

Взаимодействие с организмом: подавление дальнейшего тромбообразования.

Введено ранее: 5000 МЕ внутривенно, 65 минут назад.

Индивидуальная дополнительная доза: 1000 МЕ внутривенно.

— Пять тысяч в приемном, час назад, — торопливо отчитался Самарцев. — Добавляю тысячу сейчас, чтобы под зажимами ничего не встало. Сергей Николаевич, я вас должен предупредить. Давление держится на норадреналине и на инфузии, норадреналин у меня уже такой, что я боюсь за ту самую кишку, которую вы собрались спасать. Ацидоз растет, температура тридцать пять и шесть. Экстрасистолы пошли, пока одиночные. Сколько он так протянет, я вам не скажу, никто не скажет. Мое чутье говорит: минут пятнадцать, а потом либо сердце, либо почки. Возможно, и то и другое.

— Дайте двадцать, — сказал я.

— Дам, сколько получится, — ответил Самарцев.

Маленькие зажимы я наложил выше и ниже намеченного места так, чтобы они почти не сдавливали стенку. Сестра подала одиннадцатый скальпель, и я аккуратно сделал поперечный разрез на треть окружности. Крови не было, потому что стояли зажимы, а в самом просвете, чуть ниже разреза, виднелось что-то темное и плотное. Это был он.

— Четвертый Фогарти, — сказал я.

Сестра уже держала катетер наготове, со спущенным баллоном, а проверить его она успела заранее. Приоткрыв верхний зажим, чтобы понять, есть ли ток сверху, я получил тугую струю, которую сестра сразу прикрыла салфеткой. Хорошо. Сверху кровь была. Верхний зажим вернулся на место, нижний я снял и повел катетер вниз, в темный просвет.

Первое проведение пошло легко. Я протолкнул катетер сантиметров на восемь, чтобы кончик наверняка прошел за пробку, и сестра по моему кивку дала в баллон стерильного раствора, совсем немного, ровно столько, чтобы он коснулся стенок. Я медленно потянул. На середине пути почувствовалось мягкое, живое сопротивление, катетер тянул за собой что-то тяжелое, и из разреза вышел темно-красный сгусток длиной с фалангу пальца.

Следом из разреза в артерии пошла темная кровь. Шла она обратным током снизу, от кишки.

— Пошла, — сказала Изотова с таким облегчением, что я услышал его даже через маску.

Глядя на струю, я нахмурился. Обратный ток был, но не такой, как полагалось. Он не бил, а сочился вяло и с перебоями. Так случается, когда ниже стоит еще одна пробка. Судить о кишке по цвету было пока нельзя, верхний зажим стоял на месте и кровь туда не пускал, но и этого сочащегося ручейка мне хватало.

Я повторил диагностику, проверяя оставшуюся закупорку. В заключении оставалась строка:

Сохраняется эмболическая окклюзия крупной дистальной подвздошной ветви.

— Это не все, — сказал я. — Ниже сидит второй. Держите так.

Второе проведение уперлось. Катетер со спущенным баллоном прошел на ту же глубину и остановился, и когда я чуть добавил усилия, он не двинулся, а стал изгибаться в моих пальцах. Давить дальше было нельзя. Артерия в этом месте делится, четверка упирается в развилку, и, если прожимать ее силой, стенка расслоится или порвется, а вместо одной закупорки мы получим кровотечение, которое здесь, в Морках, некому и нечем будет остановить.

Я вытащил катетер и запросил другой:

— Третий.

Сестра подала тройку, и я мысленно поблагодарил Полину за синюю упаковку.

Теперь я включил топографическую визуализацию Системы.

Топографическая визуализация активирована.

Верхняя брыжеечная артерия: визуализация ствола и дистальной подвздошной ветви.

Зона окклюзии: за изгибом ветви.

— Угол надо поменять, — сказал я Изотовой. — Иначе она тоже упрется. Возьмите корень и приподнимите на себя, вот так, чтобы ветвь выпрямилась. И не двигайте руку, что бы ни происходило у изголовья.

— Поняла, — ответила она и взялась.

Тройка пошла намного легче. Я почувствовал, как она со спущенным баллоном легко и без сопротивления проскочила развилку, после чего ушла в ветвь — дальше, чем было нужно. Я отключил визуализацию Системы, чтобы поберечь силы: перед глазами уже начинало плыть, а ноги становиться ватными. Нельзя продолжать, рука должна быть твердой.

Сестра дала в баллон долю миллилитра. Я потянул и почувствовал сопротивление — катетер тащил за собой что-то большое и не хотел идти. Вот на этом такие операции и ломаются: раздуть баллон сильнее, и он повредит сосуд изнутри, ослабить, и он проскочит мимо эмбола, а тот оторвется и уйдет еще дальше, туда, где его уже никаким катетером не достать.

— Чуток спустите, — сказал я сестре. — Совсем чуть.

Она едва заметно отвела поршень. Сопротивление стало мягче, но осталось, и я принялся тянуть, без рывка, по миллиметру, чувствуя, как эмбол идет за баллоном и упирается в каждое сужение. У самого разреза он застрял, но я подтолкнул его пальцем снизу, через стенку, и он вышел.

Сестра подставила лоток. Длинный и темный кровяной сгусток лег в него. Он был с двумя отростками, повторявшими форму той развилки, из которой я его вытащил. Слепок артерии, только из свернувшейся крови.

Следом из артериотомии ударил обратный ток. И на этот раз он не слабо сочился, а бил пульсирующей струей, так что Изотова отшатнулась.

— Вот теперь пошла, — аж выдохнул я.

Потом промыл просвет гепаринизированным раствором, который не даст крови свернуться, вверх и вниз, вернул нижний зажим и коротко проверил приток сверху. Сестра подала иглодержатель с шестью нулями, и я зашил разрез непрерывным швом. Стежки ложились сами. Я завязал последний узел. Оба зажима пока оставались на месте.

— Сергей Николаевич, — сказал Самарцев.

Я поднял голову.

— Кровоток пока не пускайте, — сказал он. — Дайте мне тридцать секунд.

Я помнил про тридцать семь минут, и оставалось их не так много, чтобы раздавать по тридцать секунд. И все-таки понимал, о чем он, еще бы не понимать. Внизу, в этих багровых петлях, за несколько часов скопилось все, что откладывается в тканях без кислорода, и прежде всего калий. Как только я сниму зажим, все это одной волной хлынет в общий кровоток и ударит по сердцу: если Самарцев не встретит эту атаку подготовленным, пациент умрет через минуту после безупречно выполненной эмболэктомии.

— Даю, — глухо сказал я и снял руки с поля.

Самарцев работал быстро и молча. Анестезистка подала ему один шприц, потом второй, он подсоединил их к системе, что-то переключил на аппарате, и грудная клетка у пациента заходила чаще: он заранее поднимал вентиляцию, уменьшение количества углекислоты в крови позволит скомпенсировать часть ацидоза. Потом он посмотрел на монитор и на меня.

— Полина, засеки время, — сказал он. — Теперь пускайте.

Я снял нижний зажим, потом верхний, и кровь пошла в брыжейку.

Первым, что я увидел, было движение в брыжейке. По аркадам, там, где под моим пальцем было тихо, прошел толчок, потом еще один, и в брыжейке появилась пульсация. Потом начала меняться кишка. Не вся и не сразу, но тем не менее. На одной из багровых петель у корня проступило светлое, розоватое пятно размером с монету, потом рядом еще одно, и они начали расползаться. Дальше, к середине, цвет пошел длинной волной вдоль петли, сначала от темно-фиолетового к багровому, потом от багрового к красному. На поверхности появился блеск. Одна петля вздрогнула и медленно сократилась.

— Ой, — тихо сказала Полина. Вырвалось.

И тут же за спиной у меня взвыл монитор.

Руки были в поле, и я слушал: ровный частый писк сменился редким, потом еще более редким, потом тревога пошла непрерывным гудком.