— Понял, Сергей Николаевич, в приемную зайду сейчас же, — сказал Наиль и вышел.

А я позвонил следователю.

— Все совпадает с тем, что вам уже передал Наиль Русланович, — сказал я, когда представился и объяснил, зачем звоню.

— Тогда жду вас в четверг, к одиннадцати, дадите показания по нападению на Япара Сербаева, — ответил следователь. — Про третий пожар материал выделен в отдельное производство.

— А по первым двум? — спросил я.

— По первым двум пожарам… разговор нетелефонный, Сергей Николаевич, — сказал он. — Приезжайте, тогда и поговорим.

Потом пришла очередь Карасева. Гудки тянулись, и я уже собрался отключиться, когда он отозвался.

— Филипп, вы просили помочь в поисках того, кто мог атаковать Япара, — сказал я. — Мы все выяснили. Это Смирнова Любовь Павловна. Ее оформили подозреваемой по нападению на Япара. Она во всем призналась нам, а потом и при участковом все повторила. Третий пожар в роще тоже ее рук дело, только по неосторожности, и дело по нему отдельное. Про первые два следователь по телефону говорить не стал, но он что-то выяснил. Я с ним встречусь.

Филипп Карасев молчал так долго, что мне показалось, он отключился, и я проверил экран — нет, он был на линии.

— Значит, Любовь Павловна… — проговорил он наконец.

— Да, — подтвердил я. — Вы к Япару вчера ездили, Филипп?

— Ездил, — ответил Карасев. — Наших при нем двое, они сменяются. На днях я к вам заеду и расскажу, что узнал от Япара. И про Любовь Павловну ему я скажу сам.

Потом я посидел с телефоном в руке, решая кому позвонить теперь, после чего открыл контакт Капитолины Леопольдовны.

— Сережа, — сказала она. — Ну что, водитель комиссии жив?

— Жив, Капитолина Леопольдовна, — ответил я. — Вы хотели поговорить с глазу на глаз. Сегодня я останусь в больнице, так что готов завтра.

— Значит, созрели… — протянула она довольным голосом. — Хорошо, давайте поговорим. Но если вы насчет проверки… Сережа, я не пишу писем. Мне проще позвонить. Если бы я хотела вам навредить, вас проверяли бы совсем иначе. Подумайте, кому вы перешли дорогу?

— Вы переводите стрелки, Капитолина Леопольдовна, — сказал я.

— Нисколько, Сережа, — не согласилась она. — Остальное обсудим лично. До завтра. Передайте Николаю Борисовичу, что он молодец.

И она отключилась.

Вот же зараза. И про Самарцева не просто так сказала — намекнула, что держит ухо востро и в курсе всего. Ну-ну.

Тут в ординаторскую заглянул Наиль.

— В приемной письменного запроса из министерства нет, Сергей Николаевич, — сообщил он. — Секретарь при мне подняла входящие с декабря. Если министерство и спрашивало больницу о ваших операциях, то по телефону, а кто мог ответить, она не знает: кабинет главного пустует, а на звонки отвечает тот, кто окажется рядом.

— Значит, первый вариант не подтвердился, — заметил я.

— Но он и не опровергнут, — поправил Наиль. — Звонки в журнал не записывают. Я поехал в санаторий.

Пошли вторые сутки, как я в больнице. Подумав, чем заняться, решил пообедать, а потом все же одеться и прогуляться по улице — взбодриться, разогнать кровь, наконец. Потом было бы неплохо поспать здесь же, на кушетке, потому что в шесть Изотова откроет Лапину живот, и к этому моменту лучше быть отдохнувшим.

После прогулки, прежде чем лечь отдохнуть, я зашел в реанимацию. Судя по листу назначений, в восемь калий был четыре и восемь, а в десять уже четыре и четыре, а потому фуросемид отменили.

Встав у койки, я запустил диагностику.

Диагностика завершена.

Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.

Основные показатели: температура 36,5 °C, ЧСС 88, АД 112/66, ИВЛ 14 в минуту.

Обнаружены аномалии:

— Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии и резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован.

— Острое повреждение почек, 1 стадия.

— Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 88 в минуту.

Динамика (сравнение с утренней диагностикой, интервал 5 часов 20 минут):

— Калий плазмы: 5,1 → 4,3 ммоль/л.

— Острое повреждение почек: без нарастания.

Калий пришел в норму и после отмены фуросемида почти не падал, почки не сдавали, и я наконец выдохнул.

За столом писал дневной анестезиолог.

— Николая Борисовича я уложил в комнате дежурного, — сказал он, увидев, что я ищу глазами табурет у изголовья. — Он вел Лапина всю ночь, а вечером Елизавета Петровна просит его на наркоз. Он велел поднять его в пять.

— Правильно сделали, — одобрил я. — Я буду в ординаторской хирургии. Если понадоблюсь, будите.

В ординаторской я лег на короткую кушетку и сразу уснул.

Разбудил меня дневной анестезиолог, когда за окном уже стемнело: Изотова мылась, Лапина везли в операционную. Спал я крепко и, судя по спине, ни разу не перевернулся, зато проснулся с ясной головой, хотя и с одеревеневшим телом. Пришлось хорошо размяться, прежде чем следом за Изотовой я встал к раковине.

В операционной у изголовья уже сидел умытый Самарцев в свежем халате, хотя глаза у него оставались красными от недосыпа.

— Норадреналин днем сняли в четыре, без меня, — сообщил он. — Давление Лапин держит сам. Калий четыре и два, лактат один и девять. Моча идет. Смотрите свою кишку, Сергей Николаевич, я вам мешать не буду.

Оперировала Изотова. Я стоял напротив нее, на своем вчерашнем месте, только теперь руки у меня были свободны. Впрочем, я ничего не трогал, с замиранием сердца наблюдая за действиями Изотовой. Хоть Система еще утром показала, что некроза нет, все равно я боялся, что в ране окажется черная петля.

Когда убрали повязку и пленку, темные петли, которые вчера только розовели пятнами, лежали розовые все до единой. Они блестели, и по ним шла медленная волна перистальтики, которой мы накануне дожидались, глядя на часы. Стенка была еще отечная, но уже не рыхлая. Ушитые концы — сухие и живые: Изотова взяла каждый пинцетом, и оба сократились.

Диагностика завершена.

Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.

Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 84, АД 118/70, ИВЛ 14 в минуту.

Обнаружены аномалии:

— Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии: кровоток в стволе и ветвях сохранен.

— Состояние после резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован: оба ушитых конца жизнеспособны, необратимого повреждения тканей по протяжению оставшейся тонкой кишки не выявлено.

— Острое повреждение почек, 1 стадия, регресс.

— Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 84 в минуту.

Динамика (сравнение с диагностикой после операции, интервал 23 часа 30 минут):

— Отек кишечной стенки: выраженный → умеренный.

— Что скажете? — спросила Изотова, не поднимая головы.

— Ваша вчерашняя граница резекции была правильной, Елизавета Петровна, — ответил я. — Ни выше, ни ниже ничего не умерло.

— Вижу, — сказала она. — Николай Борисович, что у вас?

— У меня все стабильно, — доложил Самарцев. — Захотите соединять — я не против. Решите ждать еще сутки, тоже переживу.

Изотова еще раз внимательно осмотрела концы кишки и аркады — дугообразные кровеносные сосуды в брыжейке, которые соединяют ветви артерий и идут вдоль края кишки, обеспечивая стабильное кровоснабжение. Потом подняла глаза на меня. Я промолчал, потому что это была ее операция и ее пациент.

— Соединяем, — распорядилась она. — Стенка плотная, отек спал настолько, что ее можно шить, давление у него свое. Еще сутки открытого живота дадут ему больше инфекции, чем пользы. Накладываю двухрядный анастомоз бок в бок. Живот закрываю.

— Согласен, — сказал я.