Но разве мое положение сейчас было лучше? Быть игрушкой, орудием, «опорой трона» в ледяном аду, где каждый мой шаг будет контролироваться, каждая мысль — анализироваться? Где рано или поздно мое знание сюжета иссякнет, и я стану бесполезной?

— Он узнает, — прошептала я. — У него везде глаза и уши. Даже здесь, в этом замке. Он предупредил меня, что я под его наблюдением. Всегда.

— Тогда мы будем осторожны, — ответил Аларик. Его рука непроизвольно сжала эфес шпаги. — Я не предлагаю вам писать мне открытые письма. Будут способы. Надежные люди. Шифры. Ты… — он запнулся, снова переходя на «ты», — ты умна. Проницательна. Ты уже доказала это. Ты видишь то, чего не видят другие. Используй этот дар. Не для него. Для себя. Для своего будущего.

«Для себя». Эти слова звучали как музыка, сладкая и запретная. Возможность действовать, а не просто реагировать. Возможность бороться, а не смиряться. Да, это был путь по лезвию бритвы над пропастью. Но разве я уже не была в пропасти?

Я посмотрела на лицо Аларика, озаренное лунным светом и решимостью. Он рисковал не меньше моего. Его репутация, его положение наследника, даже мир в королевстве — все это могло рухнуть, если его участие в заговоре против могущественного лорда Севера раскроется.

— Почему? — выдохнула я. — Почему вы готовы так рисковать? Из-за чувства справедливости? Из-за… — я не решилась договорить.

Он помолчал, его взгляд стал отстраненным, он смотрел куда-то в ночную даль.

— Когда-то, давно, мою мать, королеву, тоже выдали замуж по расчету, — тихо начал Аларик. — Она была принцессой соседнего государства, и этот брак должен был остановить войну. Он остановил. Но она… она угасла. Я видел, как с каждым годом огонь в ее глазах тухнет, как она становится все тише, все призрачнее. Она выполняла свой долг безупречно. Родила наследника. Была образцовой королевой. Но она не была счастлива. Она не была живой. — Он перевел взгляд на меня, и в его глазах горела давняя, детская боль. — Я поклялся себе, что когда-нибудь, когда буду иметь власть, я не позволю, чтобы долг убивал людей. Чтобы традиции не были важнее человеческих жизней и сердец. Возможно, это наивно. Возможно, я никогда не смогу изменить систему. Но я могу попытаться спасти хотя бы одного человека от участи моей матери. Особенно если этот человек… — он снова запнулся, — если этот человек заслуживает большего, чем быть жертвой на алтаре политики.

Тишина повисла между нами, наполненная немым признанием и тяжестью решения, которое мне предстояло принять.

— У вас есть время подумать над моими словами. А пока вам пора возвращаться, — тихо сказал Аларик. — И мне тоже. Помните: вы не одна. У вас есть союзник. Даже если он далеко.

Он взял мою руку и на мгновение прижал к ней свои губы. Это был не рыцарский поцелуй. Это было клятвенное прикосновение, обещание, выжженное на коже.

— Берегите себя, Мелисса.

Он развернулся и бесшумно скользнул обратно в зал, оставив меня одну на балконе с бьющимся сердцем.

Воздух в бальном зале, когда я вернулась с балкона, ударил в лицо плотной, шумной волной. После тишины и прохлады ночи этот гул голосов, смеха и музыки, этот густой запах еды, вина и человеческих тел показался мне особенно удушающим.

Мой взгляд автоматически нашел Каэлана. Он все еще сидел во главе стола, ведя неторопливую беседу с седовласым графом, одним из соседей отца. Казалось, он не заметил моего отсутствия. Но я знала — это обманчиво. Его внимание, как невидимый щупалец, скользнуло по мне в тот миг, когда я переступила порог. Лицо Каэлана было невозмутимым. Он лишь слегка кивнул в мою сторону, приглашая вернуться на место.

Я пересекла зал, чувствуя, как десятки взглядов провожают меня. Шепотки, приглушенный смешок, быстрый обмен мнениями за веерами — все это шипело у меня за спиной, словно гнездо змей. Я шла, выпрямив спину, глядя прямо перед собой, но внутри все сжималось в один тугой, болезненный узел страха, ярости и отчаянной решимости. Слова Аларика все еще горели в ушах, смешиваясь с холодной угрозой в глазах Каэлана. Шпионка. Союзник. Измена. Спасение. Клубок противоречий, в котором я запуталась, тянул меня на дно.

Наконец я добралась до своего места и опустилась на стул. Рядом со мной мгновенно материализовался слуга с графином, чтобы наполнить мой бокал. Я машинально кивнула, уставившись на рубиновую жидкость, искрящуюся в хрустале. Вино. Еще один тост. Еще одна фальшивая улыбка.

Именно в этот момент к нашему столу подошла Илдис. Она была воплощением показного веселья: щеки чуть нарумянены, губы растянуты в широкой, безупречной улыбке, в руках — полупустой бокал. Но ее глаза были полны такого концентрированного злорадства, что у меня похолодело внутри.

— Дорогая Мелисса! — воскликнула она сладким, звонким голосом, который перекрыл разговоры вокруг. — Куда же ты пропала? Мы уже начали волноваться! Неужто наша новая северная звезда так быстро устала от собственного сияния?

Ее слова были уколом, тщательно замаскированным под шутку. В них было все: и намек на мою «неотмирность», и напоминание о моем новом, нежеланном статусе, и публичное указание на то, что я нарушаю правила приличия, покидая пир. Все головы за нашим концом стола повернулись к нам. Лука, сидевший неподалеку, хихикнул.

Я заставила свои губы растянуться в подобие улыбки.

— Просто подышала воздухом, матушка. В зале, право, очень душно. А волнение, как вы знаете, — частый спутник невест.

— О, конечно, конечно! — Илдис сделала глоток из своего бокала, ее взгляд скользнул по моему лицу, выискивая признаки слабости. — Такое важное событие! Перемена всей жизни! Особенно когда эта перемена ведет… в такие холодные дали. Ты выглядишь бледной, дитя мое. Совсем бледной. Не заболела ли? Было бы ужасно, если бы твое здоровье пошатнулось прямо накануне отъезда. Лорд Каэлан, — она обернулась к моему жениху, который теперь смотрел на нашу сцену с ледяным, отстраненным интересом, — вы только посмотрите, какая она хрупкая. Вам придется очень бережно с ней обращаться на Севере. Наши южные цветы не выносят суровых морозов.

Ее забота была ядовитой. Она рисовала меня слабой, болезненной, неподготовленной — всем тем, чем я, по ее мнению, и была. И делала это публично, унижая перед женихом и гостями. Каэлан медленно отпил из своего кубка, его взгляд перешел с Илдис на меня.

— Я уверен, княжна Мелисса она найдет в себе внутренний огонь, чтобы согреться. Или научится его добывать, — спокойно ответил Каэлан.

Его ответ был ударом по Илдис, но и предупреждением мне. Он видел мою «твердость», но напоминал, что в его мире придется «добывать огонь» — подчиняться, бороться, выживать. Илдис слегка надула губы, явно недовольная тем, что Каэлан не поддержал ее намеки.

— Ну, раз вы так уверены… — она протянула, и ее взгляд упал на мой почти полный бокал. — Ах, твое вино совсем нетронуто! Это непорядок! В такой день нужно пить за свое счастье! Или… — она притворно огляделась, — или наши слуги совсем обленились? Это же легкое десертное, оно не должно быть таким темным. Должно быть, они перепутали и налили тебе крепленого, от которого у тебя сразу голова закружится. Не годится. Давай-ка я устрою все как надо.

И, не дав мне опомниться, она ловким движением взяла мой бокал со стола и поставила его рядом со своим. Потом поманила проходившего мимо слугу.

— Эй, ты! Принеси для княжны свежего вина, из того, что подавали с фруктами. И будь внимательней!

Слуга, испуганно кивнув, бросился исполнять приказ. Я сидела, ошеломленная этой наглой манипуляцией. Она не просто критиковала — она физически распоряжалась моим имуществом, моим местом за столом, демонстрируя всем, что ее власть над «глупой падчерицей» все еще сильна, даже под носом у Каэлана. Я видела, как напряглись его пальцы, сжимающие кубок. Но он молчал. Наблюдал. Проверял мою реакцию.