Я медленно повернулась. Он стоял посреди комнаты, расставив ноги, засунув большие пальцы за пояс дорогого, но безвкусного камзола. Его лицо сияло откровенным, животным торжеством. Он пришёл насладиться моим поражением, упиться им.

— Что тебе нужно, Лука? — спросила я, и мой голос прозвучал устало и глухо. У меня не было сил на изощрённые словесные дуэли.

— Просто поделиться радостью! — он сделал несколько театральных шагов вперёд, разглядывая моё лицо с притворным сочувствием. — Вижу, ты уже в предвкушении. Бледная вся. Или это от осознания, что твои глупые попытки что-то изменить ни к чему не привели?

— Выйди, Лука, — сказала я тихо, поворачиваясь обратно к окну. — У меня нет настроения для твоих игр.

— А у меня есть! — он нарочито громко прошёлся по комнате, задев плечом спинку кресла. — Ты думала, раз отец дал тебе поблажку, раз ты там с лордом Северным на прогулку съездила, что-то изменится? Ничего не изменится! Ты останешься той же никчемной Мелиссой, только место твоего заточения поменяется. И знаешь что? — Он подошёл ко мне вплотную сзади, и я почувствовала его дыхание у своего уха. — Я этому даже рад. Наконец-то в доме станет чище. Не будет этой вечной тени, этого напоминания о прошлом, которое так раздражает мать.

Я замерла. Его слова о «тени прошлого» отозвались во мне странным эхом. Он говорил не просто с ненавистью брата к сестре. В его тоне сквозило что-то глубже, что-то, чему научила его Илдис. Ненависть к памяти матери Мелиссы, к той части отца, что навсегда принадлежала другой женщине.

— Я — законная княжна! Во мне течет кровь нашего отца, — сказала я, не оборачиваясь. Голос задрожал, но не от страха, а от накипающей ярости. — И моё присутствие здесь так же законно, как и твоё. Даже больше, ведь я — первенец.

Это была ошибка. Я тронула его самое больное место — его статус наследника, который, как он чувствовал, всегда был под вопросом из-за старшей сестры, рожденной от любимой жены.

Он резко схватил меня за плечо и грубо развернул к себе. Его пальцы впились в ткань платья и кожу под ней.

— Не смей так говорить! — прошипел Лука, и его лицо исказила гримаса настоящей, неприкрытой злобы. — Ты — ошибка! Отброс, которого терпели из милости! И теперь тебя сбывают с рук, как надоевшую скотину! А я — наследник! Я буду править этими землями! И когда ты сгниешь на Севере, здесь о тебе даже не вспомнят!

Его слова, его прикосновение, вся эта накопившаяся во мне боль и ярость — всё это смешалось во мне в единый, бешеный коктейль. Разум, ещё минуту назад парализованный отчаянием, вдруг пронзила ледяная, ясная вспышка гнева. Не страха. Не покорности. Гнева. Чистого, неразбавленного, животного гнева.

Я рванулась, вырываясь из его хватки. Он не ожидал такого резкого движения и ослабил хватку. Я отступила на шаг, и теперь мы стояли друг напротив друга, как два противника на дуэли.

— Не смей меня трогать! — мой голос сорвался на крик, низкий, хриплый, совершенно незнакомый. В нём не было ничего от прежней Мелиссы. — Ты — жалкий, ничтожный щенок, который лает только потому, что знает: его не тронут! Ты наследник? Ты — позор нашего рода! Трус, который может самоутвердиться только за счёт тех, кто слабее! Ты думаешь, отец гордится тобой? Он стыдится тебя! Он видит в тебе слабое, испорченное отродье своей второй нелюбимой жены, и это его гложет!

Лука остолбенел. Его лицо сначала побелело, затем налилось густой, багровой кровью. Никогда Мелисса не говорила с ним так. Никто не говорил с ним так. Его мир, построенный на безнаказанности и чужом страхе, дал трещину.

— Ты… ты сумасшедшая! — выдохнул он, но в его голосе не было прежней уверенности. Была ярость, смешанная с паникой. — Я тебя…

— Что? Ударишь? — я сделала шаг навстречу, заставляя его инстинктивно отпрянуть. — Сделай это! Покажи всем, на что ты способен! Покажи отцу, какой у него храбрый сын, который бьёт женщин! Особенно сейчас, когда каждый твой шаг на счету! Когда нашему дому как никогда нужна стабильность и безупречная репутация! Ударь, Лука! Давай!

Я почти не осознавала, что говорю. Слова лились сами, подогреваемые адреналином и злостью, что копилось во мне все это время и так и норовила вырваться. Я видела, как его рука сжимается в кулак, как дрожит от бессильной злости. Но он не ударил. Он не посмел. Мой вызов, моя абсолютная, безумная уверенность остановили его. Он боялся последствий. Боялся, что шум привлечёт внимание. Боялся Каэлана, который теперь имел прямой интерес ко мне. Боялся отца, который в последнее время смотрел на меня с новым, оценивающим взглядом.

— Убирайся вон, — прошептала я, и в моём шёпоте была такая концентрация ненависти, что он снова отступил. — И не смей переступать порог моих покоев без приглашения. Ты здесь — не хозяин.

Мы стояли, тяжело дыша, измеряя друг друга взглядами. Воздух между нами искрил от непрожитой драки. И в этот самый момент, когда напряжение достигло пика и было готово разрешиться либо новым взрывом, либо позорным отступлением Луки, в дверном проёме возникла третья фигура.

Он стоял там, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Как долго он наблюдал? Неизвестно. Но выражение его лица было невозможно прочитать. Это была не ярость, не осуждение, не удивление. Это был холодный, всепоглощающий интерес учёного, наблюдающего редкое и жестокое природное явление.

Лорд Каэлан.

Его глаза, цвета зимнего шторма, горели в полумраке комнаты ярко и неумолимо. Он смотрел на нас — на меня, стоящую с расправленными плечами и сжатыми кулаками, с лицом, искажённым гневом, и на Луку, багрового, дрожащего от унижения и бессильной злости.

Лука, увидев его, побледнел ещё больше. Вся его бравада испарилась, сменившись животным страхом перед этим человеком. Он заёрзал на месте, не зная, что делать — нападать, оправдываться, бежать.

Каэлан не удостоил его взглядом. Его внимание было всецело приковано ко мне. Он медленно выпрямился и сделал несколько шагов в комнату.

Я стояла неподвижно, всё ещё дрожа от адреналина. Гнев, только что дававший мне силы, начал отступать, оставляя после себя холодную, пугающую ясность. Он всё видел. Слышал. Каждое моё слово, каждый мой жест. И теперь он наблюдал за финалом этого жалкого спектакля.

Каэлан остановился в двух шагах от Луки. Он был выше, мощнее, и его присутствие физически подавляло. Он всё так же не смотрел на моего брата, словно того не существовало, но всё его внимание, тяжёлое и неумолимое, было направлено на него.

— Юный господин Лука, — произнёс Каэлан, и его голос, низкий и бесстрастный, был тише обычного, но от этого казался ещё опаснее. — Я, кажется, стал свидетелем… вашего вторжения. И угроз. Моей невесте.

Каждое слово было отчеканено из льда. Он не кричал, не повышал голос, но в этой тишине его речь звучала как приговор.

Лука попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь невнятный хрип. Он замотал головой, отступая, пока его пятки не упёрлись в ножку кресла.

— Лорд Каэлан… это… это недоразумение… — наконец выдавил он, и его голос пищал, как у перепуганного ребёнка. — Мы просто… обсуждали семейные дела… Сестра немного не в себе…

— Обсуждали? — Каэлан медленно перевёл взгляд на Луку, и тот, казалось, съёжился под этим ледяным оком. — Мне показалось, я слышал не обсуждение. Я слышал оскорбления. Угрозы физической расправы. И попытку наложить руки на ту, кто в ближайшие дни станет моей супругой.

Он сделал один, единственный шаг вперёд. Этот шаг не был угрожающим в обычном смысле — не было размаха, агрессии. Это было просто сокращение дистанции до критической. Лука вжался в спинку кровати.

— В моих землях, — продолжал Каэлан, и теперь в его голосе появилась лёгкая, смертоносная задумчивость, — за оскорбление невесты лорда полагается отрезать язык. За угрозу — отрубать руку. А за попытку ударить… ну, это зависит от настроения. Иногда ограничиваются избиением до полусмерти. Иногда предпочитают более… наглядные уроки.