Я не дожидаюсь, пока слуга принесет новый бокал. Медлить — значит признавать свою уязвимость, давать Илдис власть над ситуацией и над собой. Собрав всю волю в кулак, я поднимаю свой прежний, почти полный бокал с темным, крепким вином, которое она только что осудила. На мгновение мой взгляд встречается с её — в нём мелькает сначала недоумение, затем вспышка паники. Она не ожидала этого.
— Вы правы, матушка, — говорю я громко, чтобы слышали ближайшие гости. Моё сердце колотится так, что, кажется, заглушает музыку. — Нужно пить за счастье. Но разве счастье — в лёгких винах? Разве сила будущего Севера — в чём-то бледном и невыразительном? — Я позволяю голосу звучать с вызовом, обращаясь уже не только к ней, но и к Каэлану. — Я выпью за наш союз из этого бокала. За силу, которая не боится ни крепости, ни горечи. За будущее, которое мы построим, не убегая от трудностей.
И прежде чем кто-либо успевает что-то сказать, я подношу бокал к губам и делаю несколько больших, жгучих глотков. Вино обжигает горло, оставляя на языке вкус спелых ягод, дубовой бочки и… чего-то ещё? Горьковатого, почти неуловимого привкуса полыни или миндаля? Или это игра воспалённого страхом воображения?
Я опускаю бокал, стараясь, чтобы рука не дрожала. В зале на секунду воцаряется тишина, затем раздаются одобрительные возгласы и аплодисменты.
Каэлан медленно кивает, и в глубине его ледяных глаз вспыхивает искра чего-то, что я не могу определить. Одобрения? Любопытства? Он поднимает свой кубок в ответ на мой тост.
— За силу, — произносит он глухо, и его голос режет тишину. — И за тех, кто не боится её вкусить.
Пир продолжается. Первые несколько минут я чувствую только облегчение и прилив адреналина. Кажется, обошлось. Может, я ошиблась. Может, Илдис лишь хотела унизить меня, и в том бокале, что она мне хотела подсунуть и не было ничего. Однако рисковать мне не хотелось. Когда враг настойчиво пытается заставить тебя выпить из какого-то бокала, волей неволей настораживаешься.
Выпитое вино греет изнутри, голова слегка кружится, но это можно списать на волнение и крепкий напиток.
Но затем тепло сменивается странной, ползучей жарой. Она начинается где-то в районе желудка и медленно, неумолимо разливается по телу. Кончики пальцев начинают слегка покалывать. Звуки вокруг — смех, музыка, звон бокалов — становятся приглушёнными, как будто я нахожусь под толстым слоем воды. Я хватаюсь за край стола, стараясь сохранить равновесие. Перед глазами плывут огоньки свечей, сливаясь в размытые полосы.
Я пытаюсь глубоко вдохнуть, но воздух кажется густым и тяжёлым. Сердце бьётся неровно, то замирая, то начиная колотиться с бешеной скоростью.
— Княжна? — рядом раздаётся голос. Голос Каэлана. Он звучит приглушённо, но в нём слышится напряжение. Он заметил.
Я попыталась встать, чтобы выйти, сославшись на ту же духоту. Но едва я перенесла вес на ноги, как мир вокруг качнулся. Пол уплыл из-под ног. Звуки окончательно смешались в невнятный гул. Перед глазами поплыли темные пятна.
Последнее, что я успела осознать, — это как Каэлан резко, почти беззвучно, поднялся с места. Его лицо, обычно такое бесстрастное, было искажено ледяной яростью. Но ярость эта была направлена не на меня. Его взгляд метнулся через зал, туда, где, улыбаясь и болтая с гостями, стояла Илдис.
— Держись, — прошипел Каэлан, подхватывая меня на руки. И в его голосе, сквозь ледяную ярость, пробилась какая-то странная, незнакомая нота. Не нежность. Нет. Это было приказание. Приказ выжить. — Ты не умрешь. Я не позволю. Ты принадлежишь мне, и только я решаю твою судьбу.
А потом тьма нахлынула волной, смывая звуки, свет, боль. Последней мыслью, пронесшейся в темноте, было странное, почти отстраненное осознание:
«Так вот оно как. Не дракон. Не война. Не падение с башни. Просто бокал вина на собственной помолвке. Какая… банальная концовка для автора бестселлера».
И затем — ничего.
Я все-таки проиграла героям собственной книги.
Конец первой части
