Глаза горели, веки наливались свинцом. Я лежала, уставившись в балдахин кровати, и чувствовала странную, леденящую пустоту. Вчерашние бури — ярость, отчаяние, слёзы — выжгли всё внутри, оставив после себя лишь холодный, безжизненный пепел и одну-единственную, отточенную как бритва мысль: я проиграла этот раунд. Сокрушительно. Но игра ещё не закончена. Пока я дышу, пока мыслю — не закончена.

Завтрак в главном зале был немым спектаклем. Я сидела, пряча дрожь в пальцах под складками платья, и механически ковыряла вилкой в изысканном омлете. Отец, на другом конце длинного стола, просматривал какие-то бумаги, изредка отдавая тихие распоряжения слуге. Его присутствие было таким же массивным и незыблемым, как стены замка. Илдис демонстративно оживлённо беседовала с Лукой, который украдкой бросал на меня взгляды, полные злобы и… страха. Страха перед Каэланом, чья тень теперь накрывала и его. Меня это злорадное чувство не радовало. Оно было горьким и пресным. Каэлан, сам того не ведая, стал моим щитом от мелких семейных гадюк, лишь чтобы самому стать моим палачом. Аларик отсутствовал. Сказали, что у него возникли срочные дела и он будет отсутствовать до вечера. Меня это не расстроило. Я бы вообще предпочла завтракать в одиночестве, но увы…  Настораживало то, что помимо принца отсутствовал еще и Каэлан. У него тоже какие-то важные дела. Странное совпадение, конечно, но чего в жизни не бывает. Да?

Едва я отпила последний глоток чая, отец, не поднимая глаз от пергамента, произнёс спокойно и не терпящим возражений тоном:

— Мелисса. После завтрака зайди ко мне в кабинет.

Сердце ёкнуло, но лицо я сохранила бесстрастным. Просто кивнула.

Отложив последние крошки мужества, я поднялась и последовала за его широкой спиной, исчезавшей в полумраке коридора. Каменные стены, украшенные портретами суровых предков, казалось, сжимались вокруг. Шаги отца были мерными и тяжелыми, мои — тихими, почти неслышными. Он не оборачивался. Дорога до его личных апартаментов в западном крыле замка показалась бесконечной.

Наконец он остановился у знакомой массивной дубовой двери с железными накладками, отпер ее сложным ключом и пропустил меня вперед.

Князь прошел за стол, жестом предложив мне сесть в одно из двух кожаных кресел перед ним. Я опустилась на край, выпрямив спину, руки сложила на коленях, стараясь не выдавать дрожи. Он медленно устроился в своем кресле, оперся локтями о стол, сложил пальцы домиком и уставился на меня. Его взгляд, пронзительный и усталый одновременно, был неотрывно прикован к моему лицу, будто пытался прочитать что-то между строк, в тенях под глазами, в напряженной линии губ.

Долгое, тягостное молчание повисло в комнате. Слышно было лишь тиканье массивных напольных часов в углу. Он не спешил. Он давил этим молчанием, заставляя нервы звенеть, как натянутые струны.

— Вчера был… насыщенный день, — наконец произнес он, и его низкий, густой голос заполнил пространство кабинета.

Я просто кивнула, не находя слов.

— Лука, — продолжил отец, — явился ко мне поздно вечером. В слезах. Точнее, в состоянии, близком к истерике. Он утверждает, что лорд Каэлан угрожал ему смертью и… калечащими увечьями. Ради тебя.

В его голосе не было осуждения. Не было и одобрения. Была лишь тяжелая констатация факта. Но я знала этого человека. За его каменной маской всегда скрывался холодный, безошибочный расчет.

— Лорд Каэлан стал свидетелем того, как Лука оскорблял меня и пытался применить силу, — ответила я, заставляя голос звучать ровно. — Он просто… обозначил границы. Согласно своим представлениям о чести.

— Согласно своим, да, — отец кивнул, и в уголке его глаза дрогнула едва заметная складка. Что это было? Усталость? Раздражение? — Его представления широко известны. И крайне эффективны. Лука теперь боится выйти из своих покоев. Он боится тени в коридоре. Боится даже собственной тени, пожалуй. Моя жена, — он сделал микроскопическую паузу, прежде чем произнести «моя жена», — в бешенстве. Она считает, что ты натравила на её сына чудовище и унизила весь наш род.

— А что считаете вы, отец? — спросила я прямо, глядя ему в глаза. Страх внезапно сменился чем-то вроде вызова. Мне было все равно.

— Я считаю, что Лука получил давно назревший урок, — сказал князь неожиданно резко. — Он слаб, тщеславен и глуп. Его мать… Илдис… взрастила в нем эти качества, думая, что так легче будет им управлять. Она ошиблась. Она вырастила проблему. А проблемы в нашем доме сейчас — непозволительная роскошь.

Я замерла, пораженная. Он никогда не говорил о Луке и Илдис с такой откровенностью.

— Но, — продолжил он, и его голос снова стал ровным, — одно дело — дать урок наследнику. И совсем другое — позволить постороннему человеку, пусть и будущему родственнику, вершить суд в моих стенах и пугать моего сына до полусмерти. Это удар по моему авторитету, Мелисса. И лорд Каэлан прекрасно это понимал.

Я смотрела на него, на этого могучего, усталого человека, чьи решения определяли мою судьбу, и внезапно поняла, что вижу его впервые. Не как литературного персонажа, не как условного «злодея-отца», а как живого человека, загнанного в угол собственными долгами, амбициями и страхами.

— Вы боитесь его, — сказала я негромко, не как обвинение, а как констатацию. — Лорда Каэлана. Вы боитесь его как силу, которую призвали, но не можете контролировать.

Князь Арриго не стал отрицать. Его пальцы, сложенные домиком, слегка постучали друг о друга.

— Страх — не самое точное слово, — произнёс князь, глядя куда-то мимо меня. — Это… осторожность. Уважение к буре, которую нельзя остановить, но можно попытаться направить в нужное русло. 

— Направить бурю, — повторила я его слова тихо, больше для себя. Потом подняла на него взгляд. В моих глазах уже не было ни страха дочери, ни вызова невесты. Был только холодный анализ равного игрока. — Вы попытались сделать это, отдав ему меня и земли. Вы думали, это будет цена за стабильность и деньги. Но буря, отец, обладает собственной волей. Она не желает быть направляемой. Она хочет поглотить всё.

Он нахмурился, но не прервал. Его взгляд стал пристальнее, острее.

— Иногда приходится принимать непростые решения, чтобы сохранить положение семьи.

— Столь скоропалительное объявление о нашей с лордом Каэланом помолвке, тоже ваше непростое решение во благо семьи? Или на этом настоял все-таки сам мистер де’Морвен?

Отец откинулся в кресле. В его глазах мелькнуло что-то усталое и по-звериному острое — признак загнанного в угол хищника, который видит единственный путь к спасению и готов перегрызть глотку любому, кто встанет на нём.

— Это было совместное решение, — произнес князь, и слова прозвучали как выверенный дипломатический ответ, лишённый всякого личного. — Основанное на общей выгоде и… текущих обстоятельствах. К тому же, какая разница месяцем позже или раньше мы это объявим? Свадьбе все-равно быть. Сейчас меня больше волнует несколько иной вопрос.

— И какой же?

— Я вижу, что лорд Каэлан заинтересован тобой. Это хороший признак, ведь то, как ты устроишься на севере, напрямую зависит от того, как к тебе относится лорд севера. Но вот твое отношение к нему… Ты как будто не рада этой свадьбе?

— А я должна быть рада? — спросила я, и мой голос прозвучал тихо, но каждое слово было отточено, как лезвие.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Портреты предков на стенах казались безмолвными судьями. Князь Арриго медленно опустил руки на стол, его ладони легли на полированное дерево тяжело и уверенно.

— Должна? — наконец произнес он, и его голос был тихим, почти задумчивым. Он отодвинул от себя стопку бумаг и медленно встал, подойдя к высокому узкому окну. — «Должна» — слово для слуг и солдат, Мелисса. Для тех, чья воля подчинена чужой. Ты — княжна. Твоя обязанность — понимать. Принимать. И действовать в рамках того, что дано. Радость, страх, желание — это роскошь, которую мы не всегда можем себе позволить.