Хм…Это еще не подтверждено.

Похоже, теперь мне не отвертеться.

Я звоню Алайне на мобильный, и после четырех гудков она берет трубку.

— Морган, привет. Я тут скоро встречаюсь с Кэт и Оливией в «Би-энд-Ай», чтобы выпить по бокалу. Хочешь присоединиться? Я как раз собиралась тебе звонить.

«Би-энд-Ай» – местное сокращение от «Лаундж-бар Барри и Ингрид», одного из четырех питейных заведений в городе, работающих допоздна. «У Лонергана» собираются байкеры, дальнобойщики, охотники и любители снегоходов. Это суровое заведение под тем или иным названием существует с 1884 года, и, честно говоря, само здание почти не изменилось, только владельцы. «Хижина Клаппера» – туристическая точка, дополненная работающим историческим сельским магазином спереди – что-то вроде «Крекер Баррел», но на сто процентов аутентичное, – с банками конфет, шапками из енотовых шкур, наборами для промывки золота и прочими сувенирами в этом духе, а также газировкой, закусками, пивом, вином, крепким алкоголем и разными хозяйственными мелочами. Бар находится в задней части заведения и работает до десяти вечера. «У Дельгадо на Мейн-стрит» – это винный бар, амбициозное детище Деллы Дельгадо, которая считала, что более взыскательные клиенты Томлин-Фоллс заслуживают высококлассного заведения, где они могли бы слушать джаз, проводить вечера с открытым микрофоном, есть изысканные закуски и пить изысканное вино, импортируемое из нижних сорока восьми штатов. Оказывается, Делла была права, потому что это популярное место почти каждый вечер.

Забавно, что даже во взрослом возрасте мы склонны держаться своих тусовок: в старшей школе были дети, которые курили сигареты и травку за хоккейной площадкой, спортсмены, популярные ребята, одиночки и неудачники, а также те, кто, как я, не вписывался ни в одну из групп, но при этом не был ни одиночкой, ни неудачником, – по сути, это была отдельная группа.

«Би-энд-Ай» – это пристанище для детей «без тусовки», которые выросли во взрослых «без тусовки». Таких как Алайна, Кэт и я.

— Да, звучит неплохо, если честно. Мне бы не помешал бокал чего-нибудь крепкого.

— Бокал чего-нибудь крепкого – не единственное крепкое и твердое, что тебе сейчас не помешало бы, — говорит Алайна.

Я фыркаю от смеха.

— Алайна, боже правый. Прекрати думать о пошлостях.

— Когда ты вообще в последний раз ходила на свидание?

Я не отвечаю, потому что не могу сразу вспомнить.

— Замолчи, — говорю я в конце концов. — А вообще я звонила, потому что только что видела пост Люка в «Инстаграме».

— Его что?

— Значит, ты не одобряла этот пост.

— Какой пост, Морган? Я не одобряла никаких постов.

— Взгляни на ленту Томлин-Фоллс.

Молчание.

— Черт бы тебя побрал, Люк, — бормочет она себе под нос. — ЛЮК РОБЕРТ ФРЕЙ! — орет Алайна так громко, что я морщусь и отодвигаю телефон от уха. — Я перезвоню тебе после того, как наору на своего ребенка.

Через несколько минут мой телефон булькает – это она перезванивает: — Прости, Морган. Произошло недопонимание. Я дала ему информацию, чтобы он мог набросать пост, но он не должен был публиковать его, пока я все не проверю. Он не так понял и просто выложил его.

— Я еще не говорила со всеми своими фигуристами, Алайна. Я не знаю, кто может, а кто нет, кто хочет выступать, а кто откажется. У меня пока есть шестеро ребят, которые согласились, но я все еще жду ответа от большинства семей, и у меня есть как минимум восемь человек, которые не смогут по тем или иным причинам.

Алайна вздыхает.

— Знаю, знаю. Прости. Но, послушай, это не обязательно должно быть отполированное до блеска выступление или что-то в этом роде. Пусть все, кто хочет кататься, просто сделают что-нибудь простенькое.

Я смеюсь.

— Сделают что-нибудь простенькое. Алайна, ты меня вообще знаешь?

Снова вздох.

— Мне хочется верить, что знаю, мисс Перфекционистка. Я знаю, что твоя натура требует сделать все настолько идеально, насколько это вообще возможно. Я не говорю, что нужно халтурить. Я просто хочу сказать, что пост уже опубликован, и мы не можем его удалить. Его уже репостят и комментируют. Тайное стало явным, так что тебе придется постараться. И, Морган?

— Почему мне не нравится то, как ты сейчас произнесла мое имя?

— Ты должна выступить.

— Эм, нет.

— Эм, да. Ты прошла квалификацию на гребаные Олимпийские игры, Морган.

— Больше двадцати лет назад!

— И мы все это помним, милая. Мы все смотрели твои отборочные. Мы бы все с удовольствием посмотрели, как великая Морган Уилер немного покрасуется на льду.

Я фыркаю.

— Великая Морган Уилер. Единственное великое, что во мне есть, – это размер моей задницы, и я использую слово «великая» в смысле Большого Барьерного рифа, то есть необъятная.

— Морган.

— Алайна.

— Ты не разучилась кататься.

— Ну нет, но я не делала ничего сложнее одинарного тулупа уже… боже, даже не знаю, сколько лет. Кажется, я попыталась сделать двойной тулуп один раз, когда Мэл было одиннадцать или двенадцать, и подвернула лодыжку.

— Так потренируйся! Тебе не нужно ставить сногсшибательную короткую программу, подруга! Просто выйди туда, сделай прыжок-другой и парочку вращений, а потом уступи лед детям.

— Мне почти пятьдесят, Алайна.

— И что? Ты в фантастической форме, если отбросить твои самоуничижительные шутки о размере задницы. Просто подумай об этом. Пожалуйста? В этом году к игре приковано как никогда много внимания. Приедут съемочные группы из Джуно, Фэрбанкса и Ванкувера.

— О, супер. То есть половина Аляски и часть Канады будут смотреть, как я упаду на задницу и сломаю себе лодыжку.

— Не упадешь.

— Откуда тебе знать.

— Я просто знаю. Потому что, когда ты за что-то берешься, у тебя всегда все получается.

Я вздыхаю.

— Я подумаю об этом.

— А пока переоденься во что-нибудь милое и приходи выпить бокал вина с девочками.

Как хорошо она меня знает, думаю я, оглядывая себя: фланелевые штаны, толстые шерстяные носки и плотный вязаный шерстяной кардиган поверх простой белой футболки, без бюстгальтера.

— Ладно. Всего пару бокалов, — говорю я. — Встретимся там через полчаса.

— Пока-а-а-а! — напевает Алайна.

Я ставлю телефон на зарядку, чтобы батарея не села, пока я буду гулять, и иду наверх переодеваться. Кардиган и футболку оставляю, добавив бюстгальтер и джинсы – те самые, без задних карманов, которые выгодно подчеркивают мою задницу. Ботильоны и несколько браслетов на запястьях завершают мою вялую попытку принарядиться. Я прохожусь расческой по волосам, оставляя их распущенными, а затем решаю зайти к Мэллори.

Я стучу и заглядываю внутрь. Она лежит на кровати на животе, в наушниках, а перед ней разложены учебники и тетради. У нее открыт ноутбук, на экране которого идет видео с «Ютуб» – стремительная визуальная атака из коротких роликов. Рядом стоит iPad с изображением сложной химической формулы, а в стороне лежит iPhone, на котором играет музыка и, вероятно, идет непрерывный поток снимков и личных сообщений от друзей.

У меня мозг взрывается от одного взгляда на все это – я никогда не могла понять, как она может сидеть сразу за тремя экранами, каждый из которых транслирует разное, и при этом не сходить с ума.

Я беру резинку для волос с ее комода прямо у двери и стреляю ею в Мэл, как из рогатки, чтобы привлечь внимание. Резинка отскакивает от экрана ноутбука, и дочь перекатывается, садясь лицом ко мне и одновременно сдвигая наушники.

— Что? — огрызается она.

Я выгибаю бровь, и она виновато отводит взгляд.

— Прости. Я была сосредоточена. Что случилось?

— Я сбегаю в город, чтобы ненадолго встретиться с Алайной и Кэт. Твой ужин в холодильнике, если проголодаешься.

— Спасибо, — бормочет она, но не сразу возвращается за прежнее занятие – значит, ей есть что сказать, поэтому я жду. — Прости, что я психанула и хлопнула дверью, мам. Я просто устала вести с тобой один и тот же дурацкий спор. Мне просто… мне просто хочется, чтобы ты поняла мою позицию.