— Глупости какие-то, — ворчу я. — Давай. Присядем.

Я иду к дивану и занимаю свое любимое место – в левом углу, ближе всего к камину; Морган устраивается прямо рядом со мной, бедро к бедру, так уютно, привычно и комфортно. Я поднимаю пульт и покачиваю им в воздухе.

— Ты из тех, кто по утрам смотрит новости?

Она качает головой.

— Не люблю просыпаться и весь день ходить в депрессии, так что нет.

Я фыркаю, поднося кружку к губам.

— Та же история.

Пока мы пьем, Морган то и дело подносит телефон к лицу, разблокирует его, делает паузу, снова блокирует и кладет обратно. В конце концов она делает вид, что собирается швырнуть его через всю комнату.

— Стараюсь тебя не фаббить, но эта чертова штука так и прыгает мне в руки.

— Фаббить? — спрашиваю я.

— Ну, знаешь. Игнорировать человека, с которым находишься, ради телефона. Думаю, это комбинация слов «phone» – телефон, и «snub» – пренебрежение… фаббинг.

— Я никогда раньше такого не слышал, — говорю я, хватая свой телефон с журнального столика. — Но не вижу ничего плохого в том, чтобы вместе попивать кофе и проверять электронную почту, верно?

Морган с облегчением выдыхает.

— Слава богу. Кажется, я запрограммирована смотреть в телефон, когда пью кофе. Печально, я знаю.

Я пожимаю плечами.

— Не печально, просто нормально.

Оказывается, на удивление легко просто сидеть, пить кофе и заниматься телефонными делами вместе. Мы допиваем кофе, наливаем еще, откладываем телефоны в сторону и просто… разговариваем. Это такой разговор, в котором темы плавно перетекают одна в другую, и вы уже не вспомните, о чем говорили пять минут назад, потому что это просто… легко. Естественно.

Наконец, Морган отставляет кружку и поворачивается ко мне на диване, сомкнув колени и положив их мне на бедро.

— Я хотела сказать спасибо… еще раз.

— За что?

Она закатывает глаза, слегка покачав головой.

— За то, что позаботился обо мне. Когда я запаниковала, ты не… ты просто… Ты не заставил меня чувствовать себя виноватой за то, что я, по сути, обломала тебе весь кайф.

Я снова фыркаю.

— Морган. Ты ничего не обламывала. Боже правый, женщина. Что бы я был за мужчина, если бы у тебя случилась чертова паническая атака, а меня заботило бы только то, что мне пришлось остановиться?

— Мужчина вроде моего бывшего мужа, — бормочет она.

— Иисусе на велосипеде, — бормочу я. — За кем ты была замужем? За Сатаной?

Она разражается смехом, сгибается пополам и закрывает лицо руками, ее плечи трясутся.

— Да, Ной. Я, по сути, была замужем за Сатаной.

— Я к тому, что, судя по тому, что ты рассказываешь, он худший человек на свете.

Она становится серьезной.

— Он не всегда был таким. Он изменился после аварии. Он стал тем, кого я перестала узнавать. Я думала… я думала, это… я думала, он снова станет прежним. Я думала, что ему станет лучше, что он исцелится и вернется к тому Кевину, которого я знала. Но этого не произошло, по крайней мере, пока я была с ним. Возможно, с тех пор он и изменился, я не знаю, и, честно говоря, знать не хочу.

— Это ужасно, — говорю я. — Мне жаль.

Морган одаривает меня долгим, странным взглядом.

— Знаешь, очень немногие люди просто говорили: «Ого, это ужасно. Мне жаль». Спасибо за это.

Я моргаю.

— А что говорят другие?

Она пожимает плечами.

— Всякое странное, глупое, бесполезное дерьмо. Они оправдывали его, говорили, что это не его вина, что у него была черепно-мозговая травма. Ну да, я знаю. Но в какой-то момент мне пришлось решить, с чем я готова продолжать мириться. Я любила его. Правда, очень любила. Я осталась с ним. Я заботилась о нем. Я проявила массу понимания и терпения. Я не пытаюсь погладить себя по головке или типа того, я просто говорю как есть. Я была ему хорошей женой после автокатастрофы. Я знала, что его поведение и слова, которые он мне говорил – это не его вина. Но день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем ничего не улучшалось. Становилось только хуже. Он ненавидел меня по причинам, которых я никогда не понимала и которые он никогда не мог адекватно объяснить, а я давала ему массу шансов попытаться сделать это. Казалось, он просто видел во мне врага. Не знаю. Авария произошла не по моей вине, и я была рядом с ним. Я дала ему так много любви, Ной. — Ее голос дрожит. — И этого было недостаточно. Этого всегда было недостаточно. Я так много для него делала. Даже после того, как он говорил мне подлые, жестокие, ужасные вещи, я пыталась отмахнуться от этого, убеждая себя, что он не виноват, что это говорит его травма, бла-бла-бла. Но сколько я должна была терпеть? Как долго я должна была позволять мужчине, которого любила, моему мужу, относиться ко мне хуже, чем к мусору? Раньше я его привлекала, раньше он любил меня. Правда, очень любил. Он был… он не был идеальным. И, как выяснилось, он все это время мне изменял, так что, полагаю, на самом деле он не так уж сильно меня и любил, но, по крайней мере, чаще всего он вел себя так, будто любил.

Морган замолкает, опустив глаза. У меня щемит сердце за нее, когда я вижу, что боль все еще такая острая даже спустя столько времени.

— Прости, об этом… об этом тяжело говорить. Я… я мало с кем это обсуждала, — говорит она.

Я кладу обе руки ей на колено.

— Я здесь. Я слушаю. Ты можешь рассказать мне все, что угодно.

Она кивает, с трудом сглатывая.

— Да. — Еще одна долгая пауза. — Я просто дошла до точки, когда больше не могла этого выносить. Словесные оскорбления были одним делом, но когда я привела нашу дочь к нему на работу во время обеда и застала его и его офис-менеджера, которые совершенно очевидно только что трахались на его столе… это был конец.

— О боже. Какой ублюдок. — Я не могу сдержаться. — Словесные оскорбления – это тоже ненормально, Морган.

— И что? Я должна была бросить мужа, пока он восстанавливался после черепно-мозговой травмы, изменившей его жизнь, потому что он был со мной груб? — Не думаю, что она злится на меня за эти слова, но ее ответ звучит резко, огрызаясь.

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю ответа, Морган. Никто не знает. Я не проходил через это, и я не могу сидеть здесь и строить из себя диванного эксперта, рассуждая о том, что тебе следовало сделать. Я просто знаю, что лично я не могу найти в себе силы оправдать то, что он тебе говорил, по какой бы то ни было причине. Множество людей получают такие травмы и не набрасываются на своих близких так, как Кевин. Я не пытаюсь указывать тебе, как надо было поступить, и не осуждаю и не критикую то, что ты сделала или не сделала. Я просто говорю, что это не нормально. Это не в порядке вещей. Это нельзя понять или оправдать. Я понимаю, каково это – злиться и не уметь контролировать себя из-за того, что твой мозг поврежден – я могу это осознать. Я просто… я не могу оправдать словесные издевательства. — Я вздыхаю. — Прости, если я перешел черту, сказав это. Просто… тебе до сих пор так очевидно больно от того, как он с тобой обращался. Ты до сих пор слышишь его голос, критикующий тебя. Это он сделал с тобой, и это заставляет меня злиться на него и разрывает мне сердце за тебя. — Я беру ее за руки, наклоняю голову в попытке поймать ее взгляд; ее глаза ускользают от моих, словно магниты с одинаковой полярностью, которые пытаются сблизить. — Морган.

— Что. — Это произнесено безжизненным тоном.

Я беру ее за подбородок.

— Эй. Посмотри на меня. Пожалуйста.

Ее глаза медленно, неохотно находят мои.

— Что, Ной? — Она качает головой, ее взгляд снова ускользает. — Мне не нужна твоя жалость, я ее не хочу.

— Жалость? Какая жалость? Есть сочувствие. Есть беспокойство. Мне неприятно видеть, как тебе больно. Ты мне не безразлична. Но я не жалею тебя. Я восхищаюсь тобой, Морган. Я поражен. Ты прошла через невыносимую ситуацию и преодолела ее. Ты построила для себя прекрасную жизнь. Ты вырастила замечательную молодую девушку… совершенно одна. Ты сделала это, Морган – не кто-то другой.