— Очевидно. Красота никогда не бывает случайной. — Пауза. — Ты уверен, что я не навязываюсь и не мешаю?

— Уверен. Я скину тебе свой адрес.

— Тогда до скорого.

— Жду не дождусь.

Я бросаю телефон на столешницу, делаю вдох… и тут же начинаю паниковать.

Морган Уилер едет ко мне. Сюда. В мой дом.

Я оглядываюсь и понимаю, что определенно не готов к гостям. В раковине посуда, на пуфике корзина с чистым бельем, которое я собирался сложить и убрать уже… эм… несколько дней. Ладно, недель. Месяц? Ладно, ладно. Я ненавижу стирать, окей? Просто гораздо проще оставить корзину с чистым бельем на пуфике, брать то, что нужно, одеваться и бросать грязные вещи прямо в стиралку, возвращаясь домой.

Без Торнадо Тейлор все идет уже не так, как раньше; «Торнадо Тейлор» было моим ласковым прозвищем для того, что происходило, когда моя дорогая жена решала, что здесь слишком грязно. Она превращалась в Таза из «Луни Тюнз» и носилась по дому, как разрушительный вихрь, наводя порядок, убирая, полируя, вытирая пыль и еще бог знает что делая. Она выгоняла меня из дома, чтобы я не мешался.

Я изо всех сил стараюсь быть похожей на Торнадо Тейлор: загружаю посудомоечную машину на предельной скорости, даже не споласкивая посуду – уверен, что потом это выйдет мне боком, но пока что все нормально. Я закидываю корзину с чистым бельем в прачечную и закрываю дверь, прохожусь пылесосом по ковру под мебелью в гостиной, проверяю, чтобы в гостевой и основной ванных комнатах хотя бы не было грязи, как в холостяцкой берлоге.

Я замираю в дверях спальни, пристально глядя на незаправленную кровать: еще одна вещь, которую Тейлор делала всегда, а я – никогда. Блядь.

Я заправляю кровать, снова задерживая взгляд на фотографии Тейлор в рамке на моем комоде; это одна из моих любимых ее фотографий, сделанная в походе в парк Денали около пяти лет назад. Горы с белыми вершинами образуют живописный фон позади нее, голубое небо усеяно пушистыми белыми облаками. На ней белая шерстяная шапочка, под которой распущенные волосы спадают вдоль позвоночника.

Я беру фотографию, борясь с самим собой. Спрятать ее кажется предательством. Но… Я слышу, как снаружи хлопает дверца машины, и выношу фотографию в гостиную; ставлю ее на каминную полку рядом с другой фотографией – ее, Ноэля и меня, сделанной в день, когда Ноэля задрафтовали «Скайхокс»; он в бейсболке «Скайхокс» держит джерси со своим именем и номером, улыбаясь. Господи, такой юный. Ему еще не было и восемнадцати, с чистым лицом, почти не нуждающимся в бритье, и при этом он выходил на лед против взрослых мужчин вдвое старше его. Тейлор и я волновались перед его первой игрой больше, чем он сам, мне кажется. Мы смотрели, буквально прижавшись лицами к стеклу все то время, что он был на льду, молясь, чтобы нашего мальчика не размазал по борту какой-нибудь неповоротливый, чересчур усердный, тупоголовый тафгай из защиты. Ноэль отыграл матч без травм и даже сделал красивую голевую передачу, которая в тот вечер попала в нарезку лучших моментов.

Стук костяшек пальцев по стеклу заставляет меня вздрогнуть, и я понимаю, что отключился, задумавшись о Тейлор, Ноэле и хоккее. Я спешу к двери и распахиваю ее.

— Заходи.

Когда Морган проходит мимо меня, я вдыхаю ее аромат – ваниль и цитрус. Она останавливается прямо у порога и осматривает гостиную: потертый коричневый кожаный угловой диван вокруг дубового журнального столика с необработанными краями, сделанного вручную для нас дедушкой Тейлор, мое любимое, потасканное замшевое кресло, камин из речного камня с газовой топкой и каминная полка, сделанная из центральной несущей балки старого амбара девятнадцатого века. Кремовый ковер с ярко-синим арабесковым узором, выбранный Тейлор, потому что оттенок узора, очевидно, совпадает с цветом моих глаз.

— Прекрасный дом, Ной. — Ее взгляд переходит на произведения искусства на стенах – пару атабаскских мокасин, расшитых бисером, три фигурки, вырезанные из мыльного камня, репродукции картин Джорджии О’Кифф и пейзажей Анселя Адамса. — Боже мой, это искусство. — Она подходит к мокасинам. — Они просто потрясающие.

— Соседка Тейлор по комнате в колледже была атабаской. Она подарила их Тейлор на свадьбу.

Морган снова обводит комнату взглядом.

— По ее стилю действительно можно понять, каким человеком она была. — Ее глаза расширяются. — Ной, я…

— Все в порядке, Морган. — Я беру ее за руку. — Ты права. Отпечаток Тейлор повсюду в этом доме. Он во всем. У нее был невероятный вкус.

— Я просто… Я не хотела… — Она пожимает плечами. — Я не знаю, что пытаюсь сказать.

— А я знаю. И говорить о ней – это нормально. Я могу немного поддаться эмоциям, но если ты сможешь с этим справиться, то смогу и я.

— Независимо от того, что произойдет между нами или нет, Ной, она – неотъемлемая часть того, кто ты есть. Я хочу… признать это, наверное. Отдать дань уважения этому – отдать дань уважения ей. В этом есть смысл?

— Конечно, есть, и я не могу передать, как я рад, что ты готова подойти к этому именно так.

— Я просто не хочу, чтобы ты чувствовал, будто тебе нужно ходить вокруг да около этой темы со мной. Она была и остается огромной частью твоей жизни.

Я позволяю Морган осмотреть остальную часть гостиной; она проводит немало времени у книжной полки рядом с камином, склонив голову набок и изучая названия – мы с Тейлор оба были эклектичными читателями, поэтому там есть всего понемногу, от биографий и исторических книг до научной фантастики, любовных романов и легких детективов в дорогу.

— Так значит, ты хотела попробовать чили, да?

Морган отходит от полки и садится за кухонный островок, вешая сумочку за ремешок на спинку стула.

— Безусловно. Рецепт, передающийся из поколения в поколение, обязательно нужно попробовать.

Я наливаю ей миску, и пока она добавляет топпинги, я беру карточку с рецептом с подставки для кулинарных книг и протягиваю ей.

Ее глаза расширяются, как будто это национальное достояние.

— Ого, взгляни-ка на это – так здорово. Почерк твоей бабушки?

Я киваю.

— Да. Согласно семейным преданиям, моя бабушка Ирэн колдовала над этим рецептом двадцать лет, прежде чем доверила его бумаге.

Морган пробует, затем, возвращая мне карточку, ее глаза расширяются еще больше.

— Черт возьми! — Она прикрывает рот рукой, смеясь. — В смысле, это просто чили, но боже мой, как же это вкусно.

— Жаль, что я не могу объяснить, в чем секрет, я недостаточно хороший повар для этого. Это просто чертовски вкусный чили. — Я сажусь рядом с ней. — Я бы поел с тобой, но уже уничтожил две миски.

Она качает головой.

— Все нормально. Спасибо, что поделился.

— Я рад, что ты пришла.

Морган улыбается мне поверх ложки.

— Я рада тебя видеть. Я… я… — Она качает головой, очевидно, не в силах выдавить из себя ни слова из-за нервов.

— Морган, тебе не нужно… ничего из себя выдавливать.

— Я просто… у меня появляются эти мысли. Эти чувства. Они накатывают внезапно, и я действую под их влиянием, а потом, когда дохожу до места, паникую и схожу с ума. — Она доедает и отодвигает миску.

— Еще? — спрашиваю я, указывая на мультиварку.

— Нет, спасибо. Я наелась. — Она берет бумажную салфетку из заполненной доверху деревянной подставки на столешнице посреди островка. — В этом… в этом вообще есть хоть какой-то смысл?

— Есть. — Я бросаю взгляд через весь дом на заднюю дверь, выходящую на поле площадью в два гектара, которое служит нам задним двором.

Солнце садится, превратившись в массивный оранжевый шар, пронзенный высоченными соснами. За линией деревьев пасутся олени, их изящные копытца ступают по глубокому снегу, а уши поворачиваются из стороны в сторону, как спутниковые тарелки. Дует резкий ветер, поднимая снежные вихри.

Я делаю паузу.

— Хочешь бокал вина или виски?

— Я бы не отказалась от виски.

Я беру бутылку и два бокала и иду впереди нее к дивану. Я сажусь в угол секции, с одного края, чтобы у нее было достаточно места решить, насколько близко ко мне она хочет сесть. Я протягиваю бокал Морган, которая вместо того, чтобы сесть рядом, подходит к перилам террасы и любуется видом, делая глоток.