В основном это просто подразумевалось. Снова и снова. Самыми разными способами. Годами.

Это накапливается. Критика переходит от его слов к моим собственным, но я все равно слышу его голос, указывающий на мои многочисленные недостатки, высасывающий мою уверенность в себе, уничтожающий любую мысль о том, что я могу чувствовать себя сексуальной, красивой или желанной.

— Морган? — голос Ноя возвращает меня в настоящее, и я понимаю, что слепо шла за ним в лес, шагая на автопилоте, пока мой мозг переключился в «Режим Супер-Загонщицы».

Я останавливаюсь, закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании, пытаясь прогнать голоса.

— Прости, я просто задумалась.

Я чувствую, как Ной берет меня за руку и вкладывает мне в ладонь что-то маленькое, круглое и холодное. Я открываю глаза и вижу на своей ладони монетку, лежащую орлом вверх.

— Твои мысли стоят больше пенни.

Я смеюсь.

— Отличный подкат, — говорю я, ухмыляясь ему.

— Я тоже так подумал, — произносит он, игриво смахивая воображаемую пылинку с плеча. — Но если серьезно. Я бы очень хотел знать, что засело у тебя в голове.

Я стону.

— Нет, не хотел бы. Иногда там бывает очень мрачно. — Я снова начинаю идти. — А мы так хорошо проводим время вместе. Если бы я поделилась своими мыслями, все бы стало дерьмово, а я хочу повеселиться.

Какое-то время мы идем в тишине, и я задаюсь вопросом, услышал ли он меня, есть ли у него вообще какой-то ответ на это.

Мне стоило бы знать лучше.

Мы доходим до развилки на тропе – там стоит указатель, табличка, объясняющая, в какую сторону идти для более длинного или короткого маршрута, и скамейка на случай, если вам нужно присесть и подумать. Ной садится на скамейку и вытягивает свои длинные ноги.

— Уже устал? — язвлю я. — Думала, ты работаешь над физической формой перед игрой.

— Ты не обязана отвечать, это понятно, но я все равно хотел бы знать, что заставило тебя так уйти в себя, Морган. Мы договорились, что не будем играть в игры. Притворяться, что ты в порядке, когда это не так – подозрительно похоже на игру, как по мне. — Он берет меня за руку, переплетая наши пальцы. — Мы оба через многое прошли. Некоторые разговоры будут тяжелыми. Это нормально. Мы можем веселиться и одновременно справляться с тяжелым дерьмом. Одно без другого не бывает – такова жизнь.

— У меня есть комплексы.

Ной фыркает.

— Добро пожаловать в мир людей. У нас у всех они есть.

— Да, но мои проявляются в виде всех тех дерьмовых, критичных вещей, которые мой бывший говорил мне о моем теле. Бонусные баллы за то, что я слышу их его голосом.

— И что же он говорил?

Я опускаю голову, пожимаю плечом.

— Моя грудь слишком маленькая. Моя задница слишком плоская. Никто не захочет спать с женщиной, у которой есть живот. Я морщинистая. У меня растяжки. Целлюлит. Седые волосы. Мои ноги настолько непропорционально длинные, что я похожа на лошадь. — Я фыркаю. — Последнее – прямая цитата.

— В смысле, твой муж сказал тебе это вслух? — В голосе Ноя в равной степени звучат шок и ужас.

Я киваю.

— Именно так.

— И он все еще жив?

— У него был талант говорить подобные вещи в таких ситуациях, когда я не могла устроить ему разнос, не закатив при этом сцену, на которые у меня жесточайшая аллергия. Моя мама раньше любила устраивать очень публичные истерики, например, в супермаркете или где-то еще.

— Сущее зло.

— Он был мудаком. Но скрывал истинные масштабы своего мудачества до тех пор, пока не стало слишком поздно. Вроде того, как медленно прибавляют огонь, когда варят лобстера. Однако черепно-мозговая травма изменила его, так что я не могу сказать наверняка, был ли он всегда мудаком, превратила ли его в мудака черепно-мозговая травма, или просто проявилось то, что уже было.

— Это не имеет значения. Этому мерзкому дерьму нет оправданий.

Я подбрасываю монетку большим пальцем и ловлю ее, наблюдая, как она блестит на солнце.

— Не могу не согласиться.

Когда я подбрасываю монетку в следующий раз, большая, грубая рука Ноя молниеносно выхватывает ее прежде, чем я успеваю это сделать – как и задумывалось, это движение заставляет меня поднять на него глаза.

— Твой бывший был тупорылым ублюдком, который не заслуживал ни единой секунды твоего внимания. — Его ладонь касается моей щеки, и мое сердце начинает бешено колотиться от этого мягкого прикосновения. — Он во всем ошибался.

Я улыбаюсь.

— Я ценю это, Ной. Спасибо.

— Но это не заставляет голос замолчать, да?

Я качаю головой.

— Хотела бы я, чтобы все было так просто. Правда хотела бы.

Ной разворачивается ко мне и пододвигается ближе.

— Возможно, я не смогу заставить этот голос замолчать для тебя, Морган, но, может быть, я смогу добавить новый, который, надеюсь, нейтрализует всю ту ложь, которой твой бывший тебя скормил.

С перехваченным горлом я вглядываюсь в его лицо и вижу лишь честность, искреннюю заботу и откровенное восхищение.

— И что бы сказал этот голос, Ной? — Мои слова звучат как шепот, едва различимый.

Он касается моей челюсти кончиками пальцев – деликатное, нежное прикосновение, которое не дает мне отвести взгляд от его гипнотических темно-синих глаз.

— Я бы сказал… прости, этот голос бы сказал… что ты великолепна, Морган Уилер. — Его взгляд становится откровенно свирепым. — Голос сказал бы тебе, что ты идеальна, именно такая, какая ты есть. Что ты захватываешь дух.

Я качаю головой.

— Ной, я…

— Я не закончил, милая.

— Хорошо, — выдыхаю я. — И что еще?

Его большой палец скользит по моим губам.

— У тебя самые соблазнительные губы, созданные для поцелуев.

— Правда?

— Да. — Его лицо приближается, а затем его рот накрывает мой, и мои глаза закрываются, а сердце бешено колотится, когда Ной целует меня – мягко, с изысканной нежностью, так медленно, так трепетно. Он отстраняется слишком быстро. — Видишь? Созданы для поцелуев.

— Ной…

— Я все еще не закончил.

— Ладно.

Он берет меня за подбородок, запрокидывает мою голову и касается губами шеи, впадинки у основания, а затем спускается ниже, к груди.

— Каждую часть твоего тела, которую я видел до сих пор, чертовски хочется целовать. — Его поцелуи замирают там, где начинается ложбинка на моей груди, и его глаза устремляются к моим.

Безмолвно проверяя, в порядке ли я.

Я обхватываю его за шею и запрокидываю голову, перебирая пальцами его волосы, давая ему разрешение продолжать. Я слегка паникую, но мне любопытно – мое сердце трескается в груди и раскалывается, когда его слова сталкиваются с десятилетней чередой критических замечаний, которые крутятся у меня в голове на повторе. И все же я не могу заставить себя остановить его. Слова Ноя ломают, но в то же время успокаивают. Они срывают струпья и обнажают шрамы, но при этом служат бальзамом для тех самых ран, которые причиняют – не причиняют… обнажают.

— Ной… — выдыхаю я.

Он целует ложбинку между грудей, и у меня перехватывает дыхание. Целует верхнюю часть левой груди. Его пальцы оттягивают ворот моей рубашки, обнажая плечо, а затем и вторую сторону, открывая мою грудь и белую ткань бюстгальтера.

Я забываю, что мы на улице, в лесу, на общественной туристической тропе. Я забываю обо всем, кроме Ноя, его шепчущего голоса и его слов.

Его рот находит мой, и он снова целует меня, снова лишая меня дыхания, заставляя задыхаться и возбуждаться. Боже, этот мужчина умеет целоваться.

Я с головой погружаюсь в это мгновение, подаваясь к нему, прижимаясь к нему. Отвечаю на его поцелуй со всей страстью, отдавая ему свой язык и приоткрытые губы, свое дыхание, тихие стоны от движений его языка, судорожные вздохи от того, как его пальцы очерчивают глубокий вырез моей одежды и проникают за край чашечек лифчика, а затем его руки скользят по моей грудной клетке прямо под грудью.

— И они, — рычит Ной, разрывая поцелуй. — Тоже чертовски идеальны.