— Если он залезет туда еще раз, я его пристрелю, и можете посадить меня в тюрьму или оштрафовать, мэр. Вот увидите. Они еще и волков привлекают. Моя малышка Петуния боится выходить на улицу по ночам из-за этого воя, а я живу не так уж далеко от города.

Джордж, со всеми своими ста тридцатью килограммами, является хозяином очаровательной маленькой помеси шпица и ши-тцу, которая восседает на центральной консоли его сорокалетнего оранжевого «Додж Рэм Чарджер», и ее частенько можно увидеть балансирующей у него на плече, как пушистый четвероногий попугай.

— Джордж, — говорит Ингрид. — А ты не присматривал для Петунии защитный костюм от хищников?

— Что? — спрашивает здоровяк, скептически разглядывая Ингрид. — Я не признаю никаких свитеров для собак.

— Нет, это не свитер, это… ну, то есть свитер, но весь утыканный шипами, чтобы ястребы не смогли их схватить.

Он моргает, раздумывая или представляя себе это, а затем со смешком фыркает.

— Думаю, я мог бы соорудить для нее что-то подобное. Правда, придется прицепить пару лампочек, чтобы я видел, где она носится. Колючие свитеры, а? Кто бы мог подумать.

Он неспешно уходит, что-то бормоча себе под нос.

— Это реальная вещь, Ингрид? — спрашивает Кэт.

Ингрид уже показывает фото на своем телефоне – это чихуахуа в… ну, в свитере, усеянном восьмисантиметровыми пластиковыми шипами, как в авангардном произведении искусства из иголок.

Мы все умираем со смеху от одной только мысли, как здоровяк Джордж пытается натянуть нечто подобное на свою крошечную собачку.

Я напиваюсь немного сильнее, чем планировала, когда появляется муж Кэти, Джим, чтобы отвезти меня домой на моем «Джипе», за ним следует муж Алайны, чтобы отвезти Джима обратно к его машине.

Я заглядываю к Мэллори – она спит со включенным светом, а на ноутбуке все еще крутятся ее видео. Я стараюсь не шуметь, когда выключаю свет и закрываю ее ноутбук, но спотыкаюсь о кучу грязной одежды и падаю на пол, зажимая рот обеими руками, чтобы сдержать смех.

Мэллори отворачивается от стены, ворча: — Господи, мам, от тебя разит как от спиртзавода. Иди спать.

— Прости, детка.

— Как ты добралась до дома?

— Джим и Кэти.

— Повеселилась?

— Да!

— Хорошо. Тебе это было нужно. А теперь ложись спать.

Моя дочь ведет себя со мной как мамочка. Обожаю это.

Я целую ее и направляюсь в свою комнату, по пути врезавшись в пару стен.

Я вырубаюсь прямо в одежде.

* * *

Ох.. боже.

Я переворачиваюсь на бок, тихо скуля от пульсирующей боли в висках, пересохшего рта и настоящей бури в желудке.

И кто сказал, что я могу пить, как двадцатитрехлетняя? Не стоило опрокидывать ту последнюю порцию алкоголя.

Боже мой.

Мой желудок бунтует, и я едва успеваю добежать до ванной – после чего мне становится самую малость легче. Чистка зубов немного улучшает ситуацию, как и душ – сначала ледяной, чтобы встряхнуть организм, а затем обжигающе горячий. И только когда я сонно плетусь на кухню, до меня доходит, что сейчас всего лишь двадцать минут шестого утра. Субботы.

Мое занятие в группе выходного дня с юниорами – детьми десяти-двенадцати лет – начинается только в восемь, так что я могла бы поспать хотя бы до семи, но вот она я, умытая и одетая еще до половины шестого, как полная идиотка.

Уф. Это почти так же ужасно, как в старших классах, когда я встала, оделась и побежала в школу в кромешной тьме, думая, что опаздываю, и только потом поняла, что на часах три ночи, а на календаре – воскресенье.

Я варю кофе, делаю себе бейгл в дорогу, оставляю записку для Мэл и отправляюсь на каток.

Приехав в половина седьмого, я с удивлением обнаруживаю, что двери открыты, а внутри горит свет – хоккейный сезон еще не начался, так что это точно не они. Я оставляю сумку со снаряжением для уроков в женской раздевалке, зашнуровываю коньки и выхожу на лед.

Меня слегка раздражает то, что здесь уже кто-то есть. Над ареной включена только половина ламп, оставляя местами глубокие тени. В одном конце установлены ворота, и какой-то широкоплечий мужчина отрабатывает технику владения клюшкой – он разложил шайбы в нескольких шагах друг от друга вдоль синей линии и выписывает вокруг них восьмерки, резко огибает последнюю и катится в противоположный конец катка.

Он хорош – очень хорош. Немного медлителен на старте, но стоит ему разогнаться, как он показывает отличную скорость, а также безупречно четкие остановки и развороты.

На нем синяя форма пожарного, на левом плече в самодельном кожаном чехле висит рация, а на голову натянута синяя бейсболка с эмблемой департамента. Я нахожусь в самом дальнем конце катка, и здесь темновато, поэтому я не могу разглядеть, кто это. Он в одной футболке, несмотря на прохладу арены, а синий свитшот небрежно брошен на сетку ворот вместе с бутылкой воды и мобильным телефоном.

Я пару минут наблюдаю за его тренировкой, но мужчина, кажется, вполне доволен тем, что остается на своей половине, поэтому я решаю, что могу спокойно кататься на своей, и мы не будем друг другу мешать.

Сначала я лениво катаюсь по кругу, просто разминая ноги. Затем выполняю несколько собственных упражнений на подвижность – переходы с хода вперед на ход назад, беговые шаги, повороты внутрь и наружу, перекрестные шаги назад. По сути, я прогоняю себя через те же самые разминки и упражнения, которые использую для своих детей всех возрастов, просто чтобы подготовить тело к работе и настроиться на нужный лад.

Разогревшись, я делаю паузу, чтобы отдышаться – оказывается, я совсем потеряла форму.

Фух. Запыхалась после разминки – нехорошо, Морган. Ты совсем размякла.

Мне хватает ума не переходить сразу к сложным элементам, ведь прошло так много времени с тех пор, как я выполняла их сама – во время преподавания я сосредотачиваюсь на том, чтобы наблюдать за учениками и давать им подсказки.

Раньше, когда я только начинала преподавать, я любила демонстрировать свои навыки, но уже давно перестала это делать.

Вместо этого на своей первой тренировке я концентрируюсь на правильном положении головы при вращениях, оттачивании скольжения на ребрах и более плавных переходах от движения вперед к движению назад.

Время растворяется, пока я втягиваюсь в давно забытый ритм одиночной тренировки – когда-то я проводила часы на льду в полном одиночестве, оттачивая свои навыки, и сейчас, взмокнув от пота, я задаюсь вопросом, почему я вообще это бросила. Я почти забыла о своей любви к этому виду спорта. Я преподаю, потому что теперь это моя работа, моя карьера, и я, черт возьми, хороша в этом деле. Я люблю фигурное катание. Люблю смотреть, как мои девочки превращаются из неуклюжих оленят в грациозных и сильных фигуристок. Мне нравится видеть, как мои девочки поднимаются на пьедестал на соревнованиях, сияя от гордости.

Но каким-то образом я забыла, как сильно люблю просто кататься.

Я растворяюсь в этом чувстве, как когда-то в юности.

Я забываю, что не одна на льду, и длинная дуга выводит меня с моей половины прямо в центр катка. Я разворачиваюсь, чтобы скользить спиной вперед, наслаждаясь тем, как ветер обдувает мое лицо, жжением в бедрах от набора скорости и звуком лезвий, со скрежетом врезающихся в лед.

Я дома.

Господи, я дома. Почему я перестала кататься?

Мое тело знает, что делать, теперь, когда я его разбудила. Мозг переключается на автопилот, и я ловлю себя на том, что выполняю старую короткую программу – в основном дорожки шагов, заканчивающиеся каскадом из двойного и одинарного тулупа. Никаких мыслей, только чистый инстинкт и мышечная память.

Я приседаю, мысленно готовлюсь на долю секунды, а затем выталкиваю свое тело в воздух. На какое-то мгновение я снова лечу, скрестив руки на груди, идеально фиксирую взгляд и выстраиваю траекторию для приземления; мой левый конек с резким хрустом впечатывается в лед, я делаю один шаг и захожу на одинарный прыжок. Я выполняю его с приличной высотой и пролетом, скользя спиной вперед с раскинутыми руками и вытянутой ногой.