— Но ты же...

— Я принял лекарства, в голове все прояснилось, мне лучше. Открой дверь и ложись спать, Ричард, тебе завтра в школу.

Я закрыл глаза. Представил себе этот завтрак. Сидя на своем стуле за кухонным столом, я вижу дом напротив; солнце еще прячется за ним, но озаряет крышу сияющим ореолом, который поднимается все выше, пока мама и папа короткими фразами обсуждают житейские мелочи, планируя день. Семья. Любовь. Защищенность. Причастность. Смысл.

Следующее, что всплывает в памяти, — я лежу в кровати. Я только что проснулся от сновидения: мы с мамой и отцом едем в машине по плоскому лесному пейзажу, держим путь к тюрьме, где собираемся навестить одного из дядьев отца; дорога пыльная, лобовое стекло грязное, пахнет омывающей жидкостью. Я лежал в постели и прислушивался. Запах стеклоомывателя все еще стоял в носу, а еще я услышал какой-то звук — возможно, упавшего и покатившегося стула. Я выбрался из-под одеяла и вышел в коридор. В нос ударил запах спирта, а паркет под босыми ступнями был влажным и липким. Дверь в мамину спальню была открыта, из нее струился свет. Я на цыпочках подошел к ней и заглянул внутрь.

На полу и вправду валялся перевернутый стул. А над ним висела мама. Вернее, она медленно кружилась на месте, а ее босые ноги словно тянулись к полу, тщетно пытаясь нащупать опору. С ее прозрачной белой ночной сорочки капало: кап, кап, кап. Из-за того что тело вращалось, я сначала увидел ее спину и связанные за ней руки. Затем она повернулась ко мне передом, и я поднял глаза. Волосы облепили ее лицо, будто под дождем. Рот был заклеен серебристым скотчем. Глаза были широко раскрыты, но я понимал, что этот остекленевший, невидящий взгляд уже ни на что не смотрит. Веревка на шее тянулась к потолку — к тому же крюку, на котором висела люстра. Я никогда прежде не видел мертвецов, но знал столь же твердо, как и то, что сам еще дышу: мама мертва. Горло перехватило, но я все же сумел выдавить из себя слова, когда увидел маленький желтый огонек.

— Нет. Папа, не надо.

Отец медленно обернулся; он стоял рядом с мамой и смотрел на меня глазами лунатика. На его лице расплылась кроткая улыбка, и, держа в руке горящую спичку, он прижал указательный палец к губам.

— Но, мальчик мой, я ведь уже говорил тебе. Если хочешь убить их по-настоящему, это нужно сделать дважды. Иначе они возвращаются.

Он поднес зажигалку, и пламя лизнуло подол маминой сорочки. Раздался глухой хлопок, словно комната разом выдохнула весь свой воздух. И в тот же миг мама вспыхнула. Сквозь стену огня я едва мог различить ее силуэт. Огненные клочья падали на пол, который тоже мгновенно занялся. Я попятился, глядя на языки пламени, ползшие ко мне по луже спирта, словно длинные желто-голубые пальцы. Я не хотел отступать, я хотел броситься вперед, сорвать одеяло со своей кровати и обмотать его вокруг мамы, сбить огонь, потушить его. Но тело отказывалось подчиняться. Ведь папа — как обычно — оказался прав. Я был трусом. Слабаком. Мусором. И потому я пятился назад. Прочь от двери, обратно по коридору, пока ненасытное пламя ползло за мной по пятам, пока я наконец не нащупал дверь в свою комнату, не юркнул внутрь и не захлопнул ее, отрезав себя от остального мира. А затем зажал уши ладонями, зажмурился изо всех сил и закричал.

Не знаю, сколько я так простоял, но когда ощутил волну жара, ударившую в лицо и тело, я открыл глаза и увидел отца: он заслонял собой дверной проем, а позади вся прихожая пылала. Я перестал кричать, но крик продолжался, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: кричу не я, а надрывается пожарная сигнализация. Отец вошел в комнату, прикрыл за собой дверь, опустился передо мной на корточки и положил руки мне на плечи. Снаружи непрерывный вой сирены сменился прерывистым завыванием. В паузах между гудками я слышал пламя — нарастающий треск, словно тысячи трупных личинок пожирали плоть.

— Так должно было случиться, — произнес отец тем самым мягким голосом, каким обычно объяснял, почему нужно дать школьному врачу сделать мне укол или почему он не может взять меня в киноклуб на «Ночь живых мертвецов», раз уж мама против. — Так велели голоса, а они знают лучше. Ты ведь понимаешь это, правда?

Я кивнул. Не потому, что понимал, а потому, что не хотел, чтобы он подумал, будто я его не понимаю или встал не на его сторону. Отец прижал меня к себе.

— Ты тоже слышишь голоса? — прошептал он мне на ухо.

Я не знал, кивнуть мне или покачать головой. Вдали, в промежутках между воем пожарной сигнализации, я и вправду что-то слышал. Не голоса, а сирены.

— Слышишь? — повторил он, легонько встряхнув меня.

— Что они говорят? — спросил я.

— Разве ты не слышишь? Они говорят, что мы улетим. Мы с тобой улетим далеко-далеко, как... как два светлячка.

— Куда? — спросил я, пытаясь сдержать рыдания, застрявшие комом между животом и горлом.

Отец закашлялся. Затем поднялся и подошел к окну. Он раздвинул шторы и распахнул обе створки по бокам от центральной стойки. Я тут же ощутил, как лицо обдало волной холодного ночного воздуха — словно квартира все это время задерживала дыхание. Отец выглянул наружу, запрокинув голову к небу.

— Их не разглядеть, потому что мы в городе, — сказал он. — Но знаешь что, Ричард? Там, вверху, миллионы таких, как мы. Светлячки, застывшие во времени. Звезды. Они сияют, указывая путь. Но никто не может их поймать. Иди сюда.

Он уже забрался на подоконник и сидел на корточках в оконном проеме. И теперь протягивал мне руку. Я оставался стоять возле двери.

— Иди сюда! — приказал он, и едва я услышал, как переменился его голос, обретя резкие, стальные нотки, то подчинился без раздумий.

Он взял меня за руку и втащил на подоконник рядом с собой. Мы сидели на корточках по обе стороны от центральной стойки рамы, высунув головы наружу; он намертво сжимал мою ладонь. Стоило кому-то из нас наклониться чуть сильнее и сорваться вниз, второй неизбежно последовал бы за ним. Сирены звучали уже совсем близко, и внизу, на улице, я видел, как собирается толпа и к ней из подъезда нашего дома выбегают все новые люди. Посмотрев наверх, я и вправду различил звезды — они словно танцевали на ночном небе. Его рука грела мои пальцы. Все казалось нереальным, словно дурным сном.

— Разве не красиво? — спросил отец.

Я ничего не ответил.

— Я сосчитаю до трех, а потом мы полетим, — сказал он. — Договорились? Раз...

— Папа, — прошептал я. — Пожалуйста, не держи меня так крепко.

— Почему? Мы должны держаться за руки.

— Я не смогу взлететь, если ты держишь так сильно.

— Кто это сказал? — спросил он и вместо того, чтобы ослабить хватку, сжал пальцы еще сильнее.

— Голоса, — ответил я. — Так говорят голоса. А они ведь знают лучше всех, разве нет?

— Два, — произнес он бесцветным голосом после долгого взгляда на меня, и его тело уже начало крениться вперед. Это не сон, подумал я. Все происходит наяву. Мы падаем.

— Три, — сказал он, и я почувствовал, как его большая теплая ладонь чуть ослабила хватку. Я резко выдернул руку, вцепился в центральную стойку рамы и увидел, как отец вполоборота повернул голову ко мне. На его лице промелькнуло удивление. А затем он исчез.

Несколько секунд я следил за тем, как его тело без единого звука летит вдоль стены здания. Оно исчезало во тьме и вновь появлялось в полосах света из тех окон, где горел свет. Сигнализация смолкла, и единственным доносившимся до меня звуком оставалась песнь сирен пожарных машин: «Мы уже едем, мы уже близко». Я не услышал, как тело отца ударилось об асфальт внизу, — долетели лишь истошные вопли толпы. А затем их крики, когда они заметили меня в окне девятого этажа. Не знаю, сколько я просидел в ожидании на подоконнике, но к тому моменту, когда подоспела пожарная машина, внизу уже растянули спасательный брезент и снизу мне орали, чтобы я прыгал, — моя кровать позади уже пылала вовсю. Теперь кричали все люди внизу на улице, словно слаженный хор.

— Прыгай, прыгай, прыгай!