Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. И снова открыл их.

Пожар

Когда мне было тринадцать лет, отец заболел настолько тяжело, что я начал за него бояться. У него и раньше бывали периоды странного поведения, но теперь начался настоящий бред. Среди прочего он обвинял маму в том, что в его отсутствие она устраивает оргии и цепляет на улице незнакомцев — как женщин, так и мужчин. И продает им его вещи. В качестве доказательств он перечислял костюмы, часы, музыкальные инструменты, радиоприемники и даже автомобили, которыми никогда в жизни не владел, а теперь утверждал, будто все это пропало. В другие дни он мог часами сидеть неподвижно, уставившись в стену, не произнося ни слова и отказываясь от еды, и это было едва ли не страшнее. В такие минуты мне казалось, что я потерял отца. Мама попыталась принудительно положить его в больницу, но его родня воспротивилась: они заявили, что другие члены семьи с подобными же «эксцентричными» наклонностями прекрасно справлялись сами, им просто нужен был отдых. И добавили, что отправка в психушку ляжет позорным пятном на их фамилию, тем более когда в этом нет никакой нужды.

Однажды ночью отец разбудил меня и сказал, будто голоса поведали ему, что мы с ним сиамские близнецы — родились сросшимися в бедре, а потом нас разделили. А выгляжу я моложе него лишь потому, что ген старения достался его части тела, отчего я старею куда медленнее. В доказательство он показал мне шрам у себя на бедре, а когда я сказал, что у меня никакого шрама нет, не поверил и заставил меня снять пижамные штаны, чтобы проверить. Мама, проснувшаяся от шума, вошла в комнату и превратно истолковала увиденное. И даже когда я объяснил, в чем дело, заверив, что папа никогда и пальцем меня не трогал, уж тем более в таком смысле, я видел, что до конца она мне не поверила.

Спустя несколько дней мама сказала мне, что отец ударил ее и угрожал ножом. Приехала полиция и забрала его, однако его собирались отпустить, если только она не напишет официальное заявление. Бабушка — мать отца — настоятельно посоветовала ей, а по сути пригрозила, не делать этого. Они сошлись на том, что отец вернется жить к бабушке с дедушкой и не станет приближаться к нам, пока ему не полегчает. Мама сменила замки на двери нашей квартиры, а когда я спросил зачем, ответила, что отцу никогда не станет лучше — достаточно взглянуть на двух дядьев отца. Когда я поинтересовался, что с ними случилось, она сказала, что мне лучше этого не знать.

На следующий же день отец пришел к нам. Он прошел через дверь внизу, с улицы, но когда поднялся на девятый этаж к нашей квартире и обнаружил, что замки заменены, пришел в ярость и принялся колотить в дверь.

— Я знаю, вы там! — ревел он. — Впустите меня! Ричард, ты меня слышишь?

— Не отвечай, — со слезами в голосе прошептала мама, зажимая мне рот ладонью; мы стояли на кухне, возле самой входной двери, и она крепко сжимала меня в объятиях.

— Я знаю, твоя мать не впустит меня, Ричард, но ты-то, Ричард, ты впустишь! — продолжал он колотить в дверь. — Ты же моя плоть и кровь! Это мой дом, я создал его для тебя!

Я порывался вырваться, но мама держала меня мертвой хваткой. После еще десяти минут ударов кулаками, пинков и криков в его голосе прорезались рыдания.

— Мусор! — орал он. — Ричард, ты никчемный мусор! Твоя мать сгорит в аду, и ты пальцем не шевельнешь, чтобы этому помешать! Потому что ты мелкий, слабый трус. Ты мусор. Слышишь? Ты просто мусор. И ты сейчас же впустишь меня.

Прошло почти полчаса, прежде чем крики и ругательства отца постепенно удалились по коридору.

Мама позвонила бабушке и рассказала о случившемся; та пообещала достать лекарства у семейного врача — она знала, в чем дело. После этого мама вроде бы успокоилась. Но ненадолго.

Но всего через два дня отец снова объявился под нашей дверью.

— Вы оба сгорите! Это моя квартира, а мальчик — моя плоть и кровь! Моя плоть и кровь!

В конце концов из своих квартир вышли соседи — мы слышали их голоса на лестничной площадке. Им удалось успокоить отца и в итоге выпроводить его из дома; из окна я видел, как он переходил улицу. Внизу он казался таким маленьким и одиноким.

В ту ночь мне приснился кошмар. Во сне я не существовал как отдельный человек, а был лишь наростом на спине отца. И странное дело: когда мы стояли там, колотя в дверь и осыпая маму бранью, я кричал вместе с ним. Я чувствовал его отчаяние, его ярость, его страх. Может, потому, что отца я любил и боготворил больше всего на свете, пусть и маму любил тоже. Чем именно я так восхищался, трудно сказать: папа был самым заурядным человеком, работягой — страховым агентом без особых талантов, разве что умел заложить два пальца в рот и свистнуть громче всех на свете. Да, отец вышел из богатой семьи, но, сдается мне, стал для родни сплошным разочарованием. И все же для меня он оставался тем единственным человеком во всем мире, чье признание и взгляд были дороже всего. Наверное, поэтому я безропотно исполнял любое его слово. Как дрессированная собачонка, говаривала мама. Но была и другая причина, почему я — хотя бы во сне — встал на сторону отца, хоть это и было заведомо дурно. Мама изменила ему, я знал это. В прошлом году у нее случился роман с начальником; они вместе работали в библиотеке возле школы. Один из одноклассников брякнул мне, будто видел, как они целовались меж стеллажей, и назвал маму шлюхой. Я врезал ему и был отправлен прямиком к зловещей красной двери — в кабинет директора. Но там все обошлось: я просто сидел и делал вид, будто слушаю нотации, не произнося ни слова. Дома я отцу ничего не сказал. Но пересказал маме то, что болтали в школе, и она расплакалась и призналась, что связь с начальником действительно была, но теперь все в прошлом. Будто в доказательство за ужином она объявила, что уволилась, чем несказанно удивила отца. Он сказал, что она вроде бы казалась там счастливой. А потом добавил, будто утешая: главное — чтобы работа была по душе. Она улыбнулась ему, а я сидел, опустив глаза в тарелку, жевал и давил в себе порыв броситься отцу на шею.

Вечером накануне того дня, когда отец поджег квартиру, я лежал в кровати и вслушивался в звуки города. Особенно в вой полицейских сирен — я обожал этот звук: его взмывающие и опадающие, почти жалобные переливы всегда заставляли меня сладко замирать, ведь сирена означала, что стряслось нечто из ряда вон выходящее. И в то же время это был звук защищенности: полиция спешит на вызов, все будет в порядке, кто-то стоит на страже. Именно этим я и хотел заниматься — стоять на страже. Мечтал стать полицейским, в идеале — агентом ФБР, с патрульной машиной, синей мигалкой на крыше и сиреной, поющей жителям города колыбельную на ночь.

Проснувшись, я поначалу принял этот звук за сирену, но затем понял: это звонит телефон в прихожей.

Я полежал немного, прежде чем осознал, что мама не собирается брать трубку. Возможно, виной тому было снотворное, прописанное врачом после того, как она выставила отца за дверь. Звонки прекратились, но стоило мне задремать, как телефон зазвонил снова. Сердце заколотилось как бешеное. Ведь я, само собой, понимал, кто звонит. Я встал и на цыпочках прокрался в прихожую, стараясь как можно меньше касаться ледяного пола ступнями. И снял трубку.

— Алло? — тихо произнес я.

— Ричард, мальчик мой, — раздался в трубке сквозь тяжелое дыхание высокий, почти женский голос отца. — Ты ведь хочешь отпереть дверь.

— Отпереть?

— Я хочу войти. А ты хочешь впустить меня.

— Папа...

— Тс-с. Ты мой мальчик. Моя плоть и кровь, и ты сделаешь то, что я говорю.

— Но...

— Никаких «но». Мне уже лучше, просто твоя мама ничего не понимает, она не желает слушать. А мне нужно поговорить с ней, чтобы она поняла: мы семья.

— Да, папа.

— «Да, папа» — что?

— Да, папа, мы семья.

— Вот и умница. Так что отомкни дверь и возвращайся в постель. Завтра утром ты проснешься — а мы с мамой уже все уладили, и мы вместе позавтракаем, как раньше. Разве не здорово?