Что-то ударило меня по щеке. Я смахнул дрянь и посмотрел под ноги — на красноглазое насекомое, ползущее по гравию. Что-то поползло вниз по виску, пытаясь забраться в ухо, но я тряхнул волосами, сбрасывая тварь.

И тут меня осенило. Это гудение... Я поднял глаза к тому, что принял за туман над домом. Вот откуда исходил этот звук. Точнее, жужжание. Жужжание живого, летающего роя.

Я остолбенел.

Рой был настолько огромным, что заслонял небо; казалось, сумерки сгустились раньше времени. Я остановился и оглянулся. Смотрит ли еще Толстяк, или я могу повернуть назад прямо сейчас и сказать, что постучал, но никого не было дома? Ведь там и не могло никого быть — за темными окнами не горело ни огонька, да и кто в здравом уме станет жить в доме, из которого растет дерево? Даже чужак по имени Иму на такое не способен, ведь правда?

Что-то поползло вверх по ноге под штаниной, и я посмотрел вниз. Насекомые. Их становилось все больше: казалось, они лезли прямо из земли, будто живые мертвецы, поднимающиеся из могил; они сновали на тонких паучьих лапках, а их глаза поблескивали красным. Пока я стоял на одной ноге, смахивая их ладонью с другой, в большом окне посередине здания — на верхнем, третьем этаже — вспыхнул свет. Он упал на землю перед домом. Из-под фундамента выпирали мощные древесные корни и снова уходили в почву, словно особняк сам был деревом. В полосе света казалось, будто эти корни шевелятся, точно исполинские мускулы или удавы. Я зацепился ногой за ногу, ударил себя по икре и рухнул на землю. Прямо на ковер из насекомых: внезапно они оказались везде — на лице, под воротником, во рту. Я закричал. Вскочил на ноги, отплевываясь и колотя себя по шее и лбу. Наверху у окна что-то шевельнулось. Я поднял глаза. Лицо. Бледное. Лишенное всякого выражения мужское лицо, неподвижное, словно на портрете. Лицо, которого я никогда прежде не видел, но от которого возникло странное ощущение, будто я смотрюсь в зеркало.

Под ладонью что-то хрустнуло — наконец-то мне удалось прикончить хоть одного! В то же мгновение, словно по команде, жужжание смолкло.

Я поднял глаза.

И тут меня пронзило: то насекомое, которое я только что раздавил и чьи внутренности теперь стекали по шее, было первым, кого я на самом деле убил.

Звездное небо из красных глаз глядело на меня сверху. Косяк крылатых пираний. Затем жужжание возобновилось. Теперь куда громче. Рой стягивался, уплотнялся, превращаясь в черную тучу. А затем он начал расти. Нет, он не рос — он просто приближался, надвигаясь прямо на меня.

Я развернулся и бросился бежать к воротам. За спиной, перекрывая неуклонно нарастающее жужжание, взмыл пронзительный, вибрирующий звук.

Теперь я видел распахнутые ворота, возле которых застыл Толстяк; он таращился куда-то поверх моей головы с таким видом, будто на землю обрушились небеса.

— Беги! — заорал я. — Беги!

Но Толстяк не шелохнулся. Я пронесся мимо него и во весь дух помчался по дороге к реке и мосту. Лишь когда жужжание стало стихать, я остановился и обернулся. Там, все так же замерев у ворот, оставался Толстяк.

Он стоял, разведя руки в стороны, и его улыбающееся лицо было обращено к небу — точно у фермера, наконец-то дождавшегося дождя.

Вокруг него рой кружился, словно торнадо.

Я ждал, что вот-вот начнется, что они сожрут его так же, как телефон сожрал Тома.

Но ничего не произошло.

Вихрь насекомых постепенно поднялся в небо; Толстяк тянул к ним руки, будто умоляя вернуться. Затем руки опустились вдоль тела, и он зашагал по дороге ко мне с широкой улыбкой на лице.

— Что это было? — спросил я.

— Это, — сказал Толстяк, — были магицикады.

— Эти насекомые называются магицикадами, — повторил Толстяк, уплетая лазанью Дженни. — Они совершенно безвредны. Просто их ужасно много разом. Но вы бы видели, как испугался Ричард!

Дженни, Фрэнк и Толстяк рассмеялись, а я почувствовал, как краска заливает щеки. Я уставился на Толстяка, но тот ничего не замечал и продолжал трещать.

— Я понял, что это магицикады, в ту же секунду, как увидел рой, а потом вспомнил, что на следующей неделе мне исполняется тринадцать.

— Должно быть, это те, кого мы зовем просто цикадами, — сказал Фрэнк, подливая воды в стакан Толстяка. — Сам я их никогда не видел, только слышал о них. Но при чем тут твой день рождения?

— Мама рассказывала, что магицикады роились, когда я родился. А роятся они каждые тринадцать лет. — Толстяк победоносно улыбнулся и выглядел очень довольным собой, красуясь за столом в самом центре внимания.

— Неужели? — удивилась Дженни, подкладывая лазанью на тарелку Толстяка. — И чем же они занимаются все это время?

— Они живут под землей. Никто не знает, как они понимают, когда пора вылезать наружу, но как-то понимают — все одновременно. Миллионы цикад. И они такие счастливые, потому что у них наконец-то появились крылья! — Толстяк прямо-таки сиял, обводя взглядом стол, словно проверяя, все ли успевают за его мыслью. — Так что они закатывают праздник. Заводят детей и откладывают яйца пару недель. Знаете что, миссис Эпплби? Это самая вкусная лазанья, какую я пробовал в жизни.

— Спасибо, Джек. — Дженни рассмеялась, но я видел, что его приторная лесть попала точно в цель. — Какие чудесные манеры!

— Я совершенно серьезно! — заверил он с идиотски искренним выражением лица.

— Еще более чудесные манеры, — усмехнулся Фрэнк и посмотрел на меня, словно намекая, что мне есть чему поучиться.

— Значит, ты наверняка знаешь, что происходит с цикадами, когда вечеринка заканчивается? — спросила Дженни, уперев локоть в стол и подперев подбородок ладонью; она смотрела на Толстяка так, будто этот паршивец мог рассказать ей хоть что-то, чего она еще не знала.

— Потом они умирают, — сказал Толстяк.

— Мог бы и догадаться, — сказал Фрэнк. — Но ведь не все же?

— Ага, — подтвердил Толстяк. — Все до единой.

— Фух, — выдохнул я.

Остальные трое недоуменно уставились на меня. Но что еще я должен был сказать? Я понятия не имел о магицикадах; я знал лишь, что меня до крайности раздражает то, с какой готовностью Фрэнк и Дженни глотают унылые россказни чужака, тогда как моим словам они явно не поверили ни на грош — когда я рассказывал им, например, о пожирающих плоть телефонах. Да и вообще, не так уж сильно я и испугался.

— Ну что ж, — сказала Дженни, возвращаясь к плите. — Рано или поздно всем нам придется умереть, так что куда лучше, если это произойдет в разгар веселья.

Я был не согласен: уж лучше умирать, когда тебе и так паршиво. Но промолчал.

— И все же, что вы делали возле того дома? — спросила Дженни.

— Мы просто проходили мимо, — ответил я, пока Толстяк уплетал последние остатки. Его челюсти ходили ходуном, перемалывая еду в мелкую кашицу. Он выглядел столь же голодным, как и в самом начале. Под конец он дочиста выскреб тарелку вилкой, а затем с громким хлюпаньем втянул в себя остатки соуса, словно... ну, прямо как телефон.

— Десерт, мальчики? — с усмешкой спросил Фрэнк.

Я ждал от Толстяка громогласного «Да!», но вместо этого он состроил скорбную мину.

— Мама мне не разрешает. В нашей семье легко полнеют, так что сладкое мне можно только по субботам.

— Мы понимаем, — сказала Дженни, склонив голову набок и глядя на Толстяка со своей жалостливой улыбкой «бедняжка». — Что ж, тогда можете выйти из-за стола и пойти поиграть в комнате Ричарда.

— Большое спасибо за ужин, мистер и миссис Эпплби.

У него за спиной я передразнил эти манерные речи, но Дженни и Фрэнк сделали вид, будто ничего не заметили.

— Во что будем играть? — спросил Толстяк, когда мы поднялись в мою комнату. Он сидел на одном из крошечных детских стульчиков перед ящиком с игрушками. Они стояли здесь еще до моего приезда. Дженни и Фрэнк так и не потрудились объяснить, с какой стати подростку нужна детская мебель или почему ему должно нравиться возиться с деревянными кубиками, а я почему-то так ни разу и не спросил. И вот теперь Толстяк развалился там с хозяйским видом — будто это его, а не меня усыновили Фрэнк и Дженни.