— Что?

— Посмотри сам, — сказал Джек, указывая на большое окно.

Я обернулся, но не увидел ничего, кроме кромешной тьмы снаружи.

— Что ты имеешь в виду?.. — начал я, когда снаружи сверкнула молния и я увидел в стекле отражение собственного лица. Точнее, это было не мое лицо, а то самое, которое я видел в зеркале в ванной. Лицо, которое я видел на школьной фотографии, когда был маленьким. Лицо, которое я представлял себе, когда писал «Дом ночи», где главный герой, Ричард, стоит перед кабинетом директора в «Рорриме». Моя голова не просто была готова взорваться — я искренне надеялся, что она взорвется. Это было лицо Иму Йонассона.

— Теперь ты видишь? — спросил Джек. — Теперь ты понимаешь, Ричард?

— Нет, — ответил я. — Я понимаю только то, что вы все это спланировали.

Джек улыбнулся в ответ.

— Как давно?..

— О, еще до того, как мы отправили тебе приглашение на эту встречу выпускников.

— Но... зачем?

— Зачем? О, Ричард, ты сам знаешь зачем.

Я медленно покачал головой.

— Ты сам это сказал, — вздохнул Джек, наклонив голову набок.

— Насчет т-травли?

— Ты был бандой из одного человека, травившей компанию одиноких душ, Ричард. Но «травля» — слишком слабое для этого слово, тебе не кажется?

— Э-э...

— Подумай сам. «Зло» — вот более точное определение. Посмотри! — Он указал рукой на одноклассников под собой. — Посмотри и вспомни. Том, я, Ванесса, Виктор, Оскар. Даже Карен. Все, кто здесь находится. Ты брал нас поодиночке, ломал, терроризировал, превращал нашу жизнь в сущий ад.

Я посмотрел. И попытался вспомнить. Теперь воспоминания возвращались. Лицо за лицом. Жертва за жертвой. Я вспомнил мантру, которую твердил когда-то: «Ты мусор». Потому что никто не способен так убедить тебя в том, что ты мусор, как тот, кто сам знает, каково это — быть мусором.

— Значит, вы врали, говоря, будто мои воспоминания ошибочны? — сглотнув, спросил я.

— Извини уж, но нам нужно было тебя расслабить. Заманить тебя сюда.

— Ладно. И что теперь?

— А теперь мы тебя сожрем, — пожал плечами Джек.

Внизу, в толпе, началось движение.

— Я не могу вам этого позволить, — сказал я, глядя, как они человеческой рекой хлынули вверх по лестнице.

— О, мы этого и не ждали, — ответил Джек. — Мы бы даже предпочли, чтобы ты попытался сбежать. Общеизвестно, что адреналин придает мясу особый привкус.

Толпа уже поднялась наверх и двигалась ко мне во главе с крабоподобными близнецами. Они замялись лишь тогда, когда я замахнулся на них мясницким секачом. Я вскарабкался на перила, встал во весь рост, балансируя разведенными в стороны руками, и заорал.

— Хотите увидеть, как я летаю?

Пока они таращились на меня, я бросился вниз, в холл.

Я падал.

Прямо вниз, на блестящий мраморный пол.

Я рухнул на столь же блестящий рояль, почувствовал, как раскалывается крышка, услышал, как лопаются струны и инструмент разламывается надвое.

Я лежал на спине, глядя снизу вверх на хрустальную люстру, на парящего надо мной Джека, на все эти лица наверху, на галерее. Пошарив вокруг, я нащупал мясницкий секач и поднялся на ноги.

Толпа уже снова спускалась по лестнице, а я бросился к входной двери и потянул ее на себя. Точнее, попытался потянуть. Она была заперта, и я не нашел способа ее открыть. Я дернул еще раз. С тем же успехом.

— Теперь ты понимаешь, каково это — уткнуться в запертую дверь? — спросил Джек. Он парил прямо над моей головой, но слишком высоко, чтобы я мог достать его секачом. — Причем ее заперли те самые люди, которые, как ты думал, любили тебя. Что ты делаешь тогда?

Я в исступлении заколотил в дверь кулаками.

— Именно! — расхохотался Джек. — Ты колотишь в нее! Надеешься, что кто-то откроет. Но когда тебе не открывают, что тогда?

Я обернулся. Толпа уже достигла подножия лестницы, и на этот раз впереди шли Оскар, Гарри Купер и Хенрик. Их лица не выражали ненависти, они вообще ничего толком не выражали — лишь равнодушие, странную двойственность, будто их тела подчинялись приказам, неподвластным их собственной воле.

— Правильно, ты звонишь, — сказал Джек. Он поднес одну руку к голове, отставив большой палец к уху, а мизинец ко рту, изображая телефонную трубку. — Ты звонишь и надеешься, что кто-то снимет трубку. Надеешься, что единственный человек, над которым у тебя еще осталась хоть какая-то власть, ответит на твой звонок. И впустит тебя.

Я выпустил ручку двери и метнулся мимо остальных через весь холл в тот коридор, по которому Оскар чуть раньше вел нас с Карен. Я бежал, слыша, как эхо их шагов отскакивает от стен за моей спиной. Я добежал до двери зимнего сада, захлопнул ее за собой и увидел защелку. С благодарностью повернув защелку, я прижался спиной к двери. Я услышал напор тел и почувствовал, как дверь затряслась. Они кричали и колотили в нее. Я поднял глаза. Снаружи стеклянных стен одна за другой непрерывно вспыхивали молнии, озаряя зимний сад.

Дерево.

На нем кто-то висел.

Голова свесилась на грудь, обнажая узловатую веревку на затылке женщины. На ней была ночная рубашка, а босые ноги словно тянулись к земле, которой никак не могли коснуться.

Я отстранился от двери и пошел к ней; крики за спиной начали затихать.

Светлая мальчишеская челка свисала вниз, скрывая ее лицо.

Подойдя ближе, я поразился тому, как выросло дерево с тех пор, когда я видел его в прошлый раз, — словно оно насытилось. Возможно, именно поэтому висящая фигура заставила меня подумать о пустой оболочке, вроде насекомого, повисшего в паутине после того, как паук высосал все внутренности.

Я остановился под деревом и поднял на нее глаза. Ее веснушчатое лицо было таким бледным. Таким прекрасным и бледным. Она — единственное, что было мне дорого, — была отнята у меня. Я не думал, слово само сорвалось с моих губ.

— Мама.

В ответ снаружи ослепительно сверкнула молния, за которой последовал оглушительный грохот, и фигура надо мной задергалась, точно в судорожном танце. В следующий миг от ночной рубашки взметнулись языки пламени, и вокруг меня дождем посыпалось стекло. Когда я снова открыл глаза, я почувствовал на лице ночной воздух и увидел, что стеклянная крыша и стены полностью обрушились: теперь можно было выйти прямо в сад. В конце мерцающей белой гравиевой дорожки виднелись ворота.

В этот миг я услышал, как за моей спиной открылась дверь. Оскар, очевидно, нашел ключ.

«Ладно, — подумал я. — Я больше не могу этого выносить. Пусть все закончится здесь, вот так».

Я снова закрыл глаза и почувствовал, как дыхание успокаивается, а меня охватывает странный покой. Мгновение спустя я снова открыл глаза. Потому что это было неправдой. Я мог вынести больше. Мы всегда можем вынести больше. И я побежал.

Я бежал по гравию, через открытые ворота, вниз по узкому тупику в сторону леса. Уличных фонарей здесь не было, но молнии вспыхивали так часто, что я без труда различал дорогу. Ночь и теплый воздух были в точности такими, какими я представлял их, когда писал финал «Дома ночи»: все вокруг наэлектризовано до предела и готово разразиться библейским ливнем. Я бежал изо всех сил, но топот за спиной подсказывал: преследователи настигают. Кто бы мог подумать, что они окажутся настолько выносливыми? Легкие горели огнем, бедра так забились молочной кислотой, что казались деревянными колодами, и я понимал: еще немного — и они перестанут подчиняться мозгу. Дорога становилась все уже, и, если память мне не изменяла, впереди она заканчивалась. Но прямо перед этим я должен был выйти на тропу. Она петляла через часть леса, через мост и спускалась к главной дороге. До нее было неблизко, но если бы я только успел добраться до тропы, толпе преследователей пришлось бы выстроиться в цепочку: тропинка была слишком узкой, чтобы вместить больше двух, от силы трех человек разом, и это, как я надеялся, замедлит погоню. А если бы удалось выскочить на главную дорогу — она освещена, и там обычно оживленно: по крайней мере днем.