— Да.

— Все еще планируешь стать писательницей? Если используешь хоть слово из того, что я говорю, я потребую авторские права и роялти.

— По рукам, — сказала она. — Кстати, Том о тебе спрашивал.

— Правда? А что он собирался делать на кухне?

— Помочь, я же сказала.

— Зачем?

— Том из тех людей, кто любит отдавать частичку себя, — пожала она плечами.

— Да ну?

— Он сам так сказал.

— Что сказал?

— Что хочет пойти на кухню и отдать частичку себя. И это явно сработало: ты уплетаешь этот гамбургер с таким удовольствием.

— Их приготовил Том? — Я посмотрел на последний кусочек мяса и булки в своей руке.

— Во всяком случае, супруги, которые их разносили, назвали их бургерами а-ля Том. А вот и они, несут еще...

Я услышал шаркающие шаги на лестнице. Сглотнул. В голове начала складываться догадка. Затем, очень медленно, я обернулся. Во рту пересохло, а язык словно одеревенел.

Краб. Это было первое, что пришло мне в голову. Они спускались по лестнице боком на четырех ногах, поскольку срослись бедрами. В правой руке — поднятой, точно крабья клешня, — каждый держал поднос с дымящимися гамбургерами. Они были похожи на близнецов, ковыляющих, одетых во все белое.

Я поймал ее взгляд. Взгляд Ванессы.

А затем — когда она повернулась, чтобы ее половина могла сделать шаг вниз, — взгляд Виктора.

Голова была готова взорваться. Таблетки. Это наверняка таблетки. Какое еще могло быть объяснение тому, что разворачивалось перед моими глазами?

— М-м-м, выглядят аппетитно! — заявила Карен.

— Не трогай эти гамбургеры, — сказал я, откладывая то, что осталось от моего, и поднимаясь на ноги.

— Что-то не так, Ричард?

— Да, — прошептал я. — Что-то не так. Пойдем со мной.

Я взял Карен за руку и потянул за собой, и когда гротескный человеческий краб спустился к подножию лестницы и направился к стеклянному столу, мы бросились наверх.

Дверь кухни была слегка приоткрыта, и по мере приближения я услышал тот самый звук, который представлял себе, когда писал сцену, где Тома затягивает в телефонную трубку: влажное хлюпанье, словно опарыши пожирают мертвеца. Я пинком распахнул дверь.

— Н-н-неужели сам Ричард? — Лицо мужчины, стоявшего у кухонного стола и крутившего ручку огромной мясорубки, озарилось улыбкой. Он был на пятнадцать лет старше, прибавил в весе и отпустил усы, но сомнений быть не могло: это был Том.

— Я тебе н-н-нравлюсь? — спросил он.

Я уставился на него. Сглотнул. Рукав рубашки на руке, не крутившей ручку, был закатан до самого плеча, а сама рука уходила в мясорубку так глубоко, что от нее мало что осталось. Влажное чавканье доносилось из нижней части мясорубки, где из отверстий решетки сочились мясные жгуты, повисая на секунду, прежде чем шлепнуться на сковороду, стоящую на стуле прямо под ней.

— Что ты делаешь? — хрипло прошептал я, чувствуя, что меня вот-вот вырвет.

— Д-д-делаю то, что все мы должны д-д-делать, — ответил он. — Отдаю частичку себя. П-п-подойди, Ричард, тебе тоже стоит попробовать.

— Нет уж, спасибо, — выдавил я, пятясь к выходу.

Том отпустил ручку мясорубки, и его рука метнулась вперед. Я стоял больше чем в двух метрах от него, но он все равно умудрился дотянуться. Тонкие белые пальцы сомкнулись вокруг моего запястья и потянули меня к нему.

— Я настаиваю, — сказал он.

Я сопротивлялся, пытаясь упереться каблуками в пол, но он был слишком силен.

— Ну же, стаю н-н-нужно кормить.

Меня волокло все ближе и ближе. Он вытащил то, что осталось от его руки, из верхнего жерла мясорубки — ее пасти. Оконечность культи представляла собой рваное красное мясо с торчащей белой костью, но кровь ручьем не лилась. Я взглянул на крупные буквы на боку мясорубки: «PIRANHA». Том потянул мою руку прямо в жерло.

— Карен! — заорал я, оборачиваясь.

Карен стояла в дверном проеме, безучастно наблюдая со стороны. В ужасе, да, но на ее лице читалось и нечто иное — словно она была... как бы это выразиться? — отчасти заворожена?

Я почувствовал, как рука коснулась чего-то острого там, в глубине жерла. Ножей мясорубки.

— Карен, милая, — позвал Том. — У меня нет свободных рук, как видишь, так что не могла бы ты п-п-покрутить для нас ручку?

К моему ужасу, Карен кивнула и шагнула внутрь.

— Нет, нет, нет! — завопил я, когда она взялась за ручку мясорубки. Я оглядел столешницу и увидел мясницкий секач. Схватив его свободной рукой, я со всей силы рубанул по державшей меня руке. Я почувствовал, как сталь на удивление легко рассекла плоть и кость и вонзилась в доску. Теплая струя крови брызнула мне на руку.

— Боже мой! — с улыбкой воскликнула Карен, глядя на свое платье, теперь забрызганное красным.

— Боже мой! — передразнил ее Том, тоже улыбаясь и глядя на свою отрубленную руку на разделочном столе. Я ошарашенно уставился на то, что от него осталось: живое, истекающее кровью туловище на двух ногах. Затем я понял, что Карен принялась крутить ручку. Я ощутил лезвия мясорубки на своей коже, прежде чем успел рывком выдернуть руку наружу.

Наши взгляды встретились. Что я прочел в ее глазах? Любопытство? Сострадание? Не знаю, все происходящее сбивало с толку.

И я побежал.

В коридор, к холлу.

Меня так шатало, будто я двигался по палубе корабля во время шторма. Добравшись до галереи, я обеими руками вцепился в перила, и меня вырвало. Я отметил краем сознания, что часть рвоты шлепнулась на мраморный пол внизу. Я перевел дыхание. И услышал низкое гудение, словно шум пчелиного улья. Я поднял голову. Внизу, в холле, все они стояли кругом и прямо сейчас глядели на меня снизу вверх. А я смотрел на мужчину в центре круга. Это был Джек. Теперь он стоял абсолютно голый, застыв в классической балетной позе и не сводя с меня глаз. Руки вытянуты над головой, кисти округлены навстречу друг другу, одна нога скрещена перед другой. Пятая позиция. Откуда я это знал? Читал об этом, видел картинки в одной из книг в библиотеке, где, по их словам, я проводил все свое время? Неужели я и вправду это делал?

Гудение исходило от его крыльев. Они торчали у него из спины — тонкие, прозрачные, и трепетали так быстро, что были различимы лишь как рябь в воздухе.

Он выпрямил стопы так, что лишь самые кончики пальцев касались мраморного пола. Пока даже они не оторвались от земли...

Он парил в воздухе.

У меня снова перехватило дыхание. Жужжание этих крыльев было единственным звуком. Тело Джека, казавшееся застывшим в неподвижной позе, поднималось вверх. Я посмотрел на запрокинутые лица остальных. Они не выглядели особо удивленными — скорее благоговейными, словно это было предреченное чудо или нечто такое, что они уже видели прежде. Оскар блаженно улыбался. Рита казалась зачарованной, ее губы шевелились, будто творя молитву. Ванесса и Виктор стояли, сложив две пары рук в молитвенном жесте.

Джек поднялся на уровень галереи и двинулся ко мне. Я чувствовал поток воздуха от его крыльев. Радужки его глаз изменились, они стали красными. Я едва не расхохотался: эти галлюцинации казались настолько реальными, что, протяни я руку и коснись его, я наверняка ощутил бы кожу подушечками пальцев. Дело в таблетках? Это они управляли галлюцинациями или я сам? Знать наверняка я не мог, но казалось, будто у меня есть определенная степень контроля, будто я сам режиссирую происходящее. Будто я одновременно мог и не мог решать, что случится дальше, словно у повествования была собственная воля, своя внутренняя логика. А если так, мог ли я его остановить? Или это был всего лишь обыкновенный кошмар, спектакль, который ты разыгрываешь сам перед собой, будучи беспомощным зрителем, у которого нет иного выбора, кроме как смотреть и слушать? В таком случае я хотел проснуться прямо сейчас. Я прочистил горло.

— Очень впечатляет, Джек, — постарался я удержать голос ровным. — Тебе и впрямь удалось превратиться в Динь-Динь.

— Тогда как ты остался тем же, кем был всегда, — произнес Джек. — Иму.