— Вроде тебя, хочешь сказать? — Дженни хлопнула его по плечу.

— Не всем же везет напасть на золотую жилу с первой попытки, знаешь ли, — рассмеялся Фрэнк и приобнял ее.

Я улыбнулся им обоим, поставил чашку и посмотрел на часы. Жестом показал, что мне, пожалуй, пора подняться наверх и переодеться.

— Ну конечно, тебе ведь надо собраться на вечер, — сказала Дженни.

— Если только ему не надо писать, — усмехнулся Фрэнк. — Он ведь вечно что-то писал.

— Да, помнишь? — сказала Дженни, растроганно склонив голову набок. — Даже по субботним вечерам, когда мы устраивались перед телевизором с пирожными, конфетами и всякими сладостями, ты сидел наверху в своей комнате — все писал и писал. Мы-то думали, что по телевизору порой показывают странные вещи, но даже не представляли, какие кошмары творились там, наверху, в твоем воображении.

— Я думал об этом, — сказал Фрэнк, кивая, точно заранее соглашаясь с собственным выводом. — Ты ведь тогда приехал сюда из большого города и, должно быть, не находил себе места от скуки. В Баллантайне ровным счетом ничего не происходило, вот тебе и пришлось выдумать место, где творятся самые невероятные, фантастические вещи. Плотоядные телефоны и... — Он перевел дух, словно у него иссяк запал.

— Деревья, которые тянутся к тебе и хватают, и бедняга Джек, превратившийся в жука, — быстро подхватила Дженни. — Что Джек говорит об этом сейчас? Да и наши имена ты ведь тоже использовал, если уж на то пошло.

— Да, но не нашу фамилию, — сказал Фрэнк, словно желая доказать, что не потерял нить разговора. — А меня — простого инструктора по вождению — сделал начальником пожарной охраны. Мне это понравилось.

— Кстати, вот о чем я все хотела спросить, — сказала Дженни. — Элаувед. Как ты вообще додумался до такой фамилии?

Я глубоко вдохнул. Настал тот самый миг, которого я так ждал, — когда я наконец-то смогу им рассказать.

— Ричард Элаувед, — сказал я. — Rich — богатый, loved — любимый[5]. Богаты те, кого любят. Я сделал это ради вас. Вы приняли меня и полюбили как родного ребенка. Вы сделали меня богаче любого миллионера.

Во всяком случае, мне казалось, будто я произнес это вслух, но, глядя на их выжидающие лица, я понял, что на самом деле ничего не сказал. Почему это было так сложно?

— Само как-то в голову пришло, — сказал я вместо этого, поскольку это не было совсем уж ложью.

Я оглядел гостиную. Возле камина висела картина: птица, парящая над лесом. Вполне возможно, она провисела там все те годы, что я прожил здесь, просто я ее не помнил. Не знаю, когда именно у меня начали появляться эти провалы в памяти.

Я встал.

— Ужин будет готов через полчаса, — сказала Дженни. — Лазанья. — Она подмигнула мне. — На твоей кровати лежит полотенце, если захочешь принять душ.

Я поблагодарил ее и поднялся наверх. Перед дверью своей комнаты я на миг замер и прислушался: и к блаженной тишине внутри, и к доносившимся снизу из кухни звукам уютной болтовни и домашней возни. Как у меня получалось признаваться в любви тем, кого я не любил, но не хватало духу сказать это тем, кого я любил по-настоящему? Не знаю. Честно, не знаю. Возможно, я поврежден на каком-то куда более фундаментальном уровне, чем сам способен осознать.

Затем я толкнул дверь. Ничего не изменилось: комната выглядела как музей имени Ричарда Хансена. Или, быть может, Ричарда Элауведа. Так или иначе, взгляд — как и всегда — машинально скользнул к половицам под окном, словно проверяя, не таращится ли на меня оттуда магицикада с красными глазами Толстяка.

Было десять минут восьмого, и за окнами уже сгустилась вечерняя тьма, когда я вошел в класс.

Словно я шагнул из машины времени. Все, кто сидел за партами, повернулись ко мне; обернулась и мисс Бердсонг, стоявшая у доски с указкой в руке. Единственная разница с тем, что было пятнадцать лет назад: на лица словно набросили паутину морщин, у некоторых парней поредели и отступили назад волосы, да каждому добавилось по нескольку лишних килограммов. Создавалось впечатление, будто кое-какие очки сменили владельцев: видимо, одни перестали комплексовать и наконец надели их, а другим они стали не нужны благодаря лазерной коррекции или контактным линзам.

— Ты вечно опаздывал, Ричард, — с притворной строгостью произнесла мисс Бердсонг.

Класс расхохотался с таким неистовством, будто все были на взводе от перевозбуждения, — впрочем, так, наверное, всегда и бывает на встречах выпускников. Обведя взглядом парты, я весело ответил, что очень прошу прощения: мол, по дороге я вспомнил, что забыл дома домашку по математике, пришлось вернуться, а потом еще и колесо у велосипеда спустило. Разумеется, это вызвало еще более громкий взрыв хохота.

У каждого в руке было по бокалу с чем-то игристым. Я видел множество знакомых лиц, но хватало и тех, кого я, должно быть, напрочь забыл: сказывались и моя избирательная память, и то, что некоторые люди умудряются пройти через чужую жизнь, не оставив в ней ни малейшего следа. Как бы то ни было, той, кого я искал, среди них не оказалось.

Карен.

Пока я не дошел до задних рядов.

Первым я увидел Оскара. Он раздался вширь, но сохранил шевелюру. Расплывшись в широкой ухмылке и сверкая столь же белоснежными зубами, как и тогда, он показал мне большой палец.

Карен сидела за соседней партой. Сам не знаю, на что я надеялся. То есть нет, прекрасно знаю. Я надеялся, что она запустила себя. Утратила искорку, обаяние, ту неотразимую ауру, которая, вполне вероятно, рождалась из одного лишь сознания собственной неотразимости — по крайней мере, для мальчишек определенного склада. Я надеялся приехать сюда, разобраться во всем, отшутиться от прошлого как от наивного воспоминания теперь, когда моя Карен Тейлор исчезла, сброшенная с пьедестала. Надеялся легко и непринужденно поразвлечься ностальгией, а затем вернуться домой свободным человеком, избавленным от этой мечты, которая на поверку отчасти смахивала на кошмар и обошлась мне в уйму сил и времени.

Но, разумеется, вышло совсем иначе.

Карен осталась прежней — разве что черты лица и изгибы тела стали выразительнее. Она улыбнулась мне так, будто я был единственным человеком на белом свете, и с абсолютной непринужденностью показала на свободный стул рядом с собой. Сердце заколотилось от искренней, неподдельной радости. Черт.

— Засранец! — прошептала она, склонившись ко мне, едва я сел, и положила ладонь мне на руку. — Я уже начала бояться, что ты не придешь!

— Держу марку, — прошептал я в ответ, подхватил стоявший передо мной полный бокал и чокнулся с ней. Пузырьки шампанского ударили прямо в голову, и я вспомнил, что почти не притронулся к лазанье, так что надо бы поостеречься, пока меня не развезло окончательно.

— На задних партах, повнимательнее, дети! — добродушно пожурила мисс Бердсонг. Разумеется, на самом деле ее звали вовсе не мисс Бердсонг — так я окрестил ее в книге, — но, хоть убей, я совершенно не мог вспомнить ее настоящее имя.

Я случайно поймал мягкий, любопытствующий взгляд Оскара, прежде чем тот снова повернулся к учительнице, перечислявшей школьные перемены за прошедшие годы. Там было много про ремонт и новые корпуса, смену директоров, реформы и прочие довольно унылые факты.

После «урока» мы перебрались в спортзал, украшенный словно для выпускного бала. Девушка из оргкомитета стояла у стола с музыкальной аппаратурой и воздушными шарами, громко объявляя программу на остаток вечера. Впереди маячили Оскар и Карен: он обнимал ее за плечи, а она склонила голову к его шее.

— Поздравляю со всеми твоими успехами, Ричард, — негромко произнес кто-то рядом. Я обернулся и увидел лицо, которого совершенно не помнил, хотя принадлежало оно весьма привлекательному мужчине. Широкоплечий, подтянутый. Он даже напомнил мне агента Дейла — такого, каким я вывел его в книге.

— Спасибо, — отозвался я, приглядываясь к нему внимательнее: в голосе звучало нечто знакомое. Какая-то характерная нотка. Неужели это возможно?