Я осторожно заглянул за обитый жестью парапет — вниз, на школьный двор шестью этажами ниже. Странно, но когда я находился на крыше с Карен, я не боялся высоты. Совсем наоборот: в животе лишь слегка покалывало. И сверху эти паршивые сопляки казались еще мельче. Я наблюдал, как Толстяк гонится за кем-то, кто сорвал с него вязаную шапку и зашвырнул ее на дуб. Шапка застряла в ветвях высоко над их головами. Толстяк остался стоять один, беспомощно уронив руки вдоль тела и уставившись на шапку, но солнце слепило глаза, и разглядеть меня на крыше он не мог.

— Она правда его съела? — поморщилась Карен, опуская мушку в отверстие печной трубы.

— Ну, скорее высосала, чем разжевала. Вроде тех насекомых, которые впрыскивают что-то в добычу, превращая ее в подобие смузи.

— Какая гадость! — Карен передернуло, пока она сматывала леску.

— Хуже всего то, что я все время думаю: что это был за смузи? Разве не мерзко? Ну, гадать, каков твой друг на вкус?

— Да, — отозвалась Карен, сдувая сажу с мушки и снова закрепляя ее на кончике удилища. — Довольно мерзко.

Я лег на спину, заложив руки за голову, и посмотрел в небо. Маленькие белые облака проплывали перед глазами.

— Как думаешь, на что они похожи? — спросила Карен, откладывая удилище и перелистывая блокнот, который всегда носила с собой. Она вытащила розовую заколку для волос, служившую закладкой, и принялась что-то черкать. Я решил, что она рисует. Если только не пробует себя в писательстве. В любом случае, показывать мне эти страницы она ни за что не хотела.

— Ты про облака? — спросил я.

— Да.

— Они похожи на облака.

— И у тебя нет никаких ассоциаций?

Я знал, что значит это слово: образы, похожие на что-то другое. Но, в отличие от Карен, я не умел произносить подобные слова с таким видом, словно это самая естественная вещь на свете. Должно быть, все дело в ее бесконечном чтении. Вчера вечером в той книжке Кафки, что она мне дала, я наткнулся на несколько непонятных слов, но главное — она оказалась настолько тоскливой, что вместо нее я открыл другую, со свиной головой на обложке. Там речь шла о детях, которые после авиакатастрофы добрались до необитаемого острова, и это оказалось куда больше в моем вкусе.

— А что видишь ты? — спросил я.

— Я вижу Чубакку.

— По-твоему, облака похожи на того огромного мохнатого парня из «Звездных войн»?

— Он не парень, он вуки. Значит, ты не видишь ни его, ни вообще ничего?

— А должен?

— Может, и не должен, — сказала Карен. — Но именно так, по словам моего отца, поступают писатели. Они сочиняют истории из облаков.

— Значит, если я вижу всего лишь облака, мне писателем не стать?

— Не знаю. Попробуй хоть что-нибудь разглядеть.

Я слегка прищурился и сосредоточился. Беда была в том, что на ветру облака казались слишком мелкими и размытыми и неслись быстрее, чем я успевал сообразить, на что они похожи. Прозвенел звонок.

— Попробуем на следующей перемене, — сказала Карен, закрывая блокнот. Мы поднялись на ноги, убедились, что нас никто не видит, юркнули в дверь и спустились по лестнице.

— Я хотел попросить тебя об одолжении, — сказал я, когда мы вышли в переполненный коридор.

— Да?

— Я хотел спросить, не поможешь ли ты мне найти этого парня, Иму.

Я не смотрел на нее, но по тому, как она замялась и затаила дыхание, понял: сейчас она скажет «нет».

— Но потом сообразил, что это, наверное, не девчачье дело, — быстро добавил я.

— Что значит «не девчачье дело»?

— Прости, я не хотел...

— Ого, не знала, что в твоем словарном запасе есть такое слово.

— Какое?

— «Прости». Впрочем, неважно. Я была бы рада помочь тебе, Ричард, ты же знаешь. Но прямо сейчас, по-моему, лучшая помощь — дать тебе разобраться во всем самому.

Мы вышли на школьный двор — совершенно пустой, если не считать Толстяка: он сидел один на скамейке, обхватив голову руками.

— Увидимся, — сказала Карен и отошла от меня. Она подошла к Толстяку и положила руку ему на плечо. Тот поднял на нее глаза, но почти ничего не видел: очки совсем запотели — должно быть, он снова плакал. Но стоило ему услышать ее голос, как он весь просиял. Мы простые создания: если с нами говорят по-доброму, мы счастливы.

И, подумал я, мы делаем в точности то, о чем нас просят.

Я вошел в класс, сел за парту и посмотрел в окно на школьный двор, где возле дуба стояли Карен и Толстяк. Карен держала удилище над головой, и мушка уже приближалась к шапке высоко на дереве — казалось, вот-вот сядет прямо на нее. А затем — коротким рывком — она сдернула шапку, и та полетела на землю, точно ранний осенний лист в солнечных лучах, пока Толстяк от восторга хлопал толстыми ручонками.

— Ладно, — сказал Толстяк. — Я пойду.

Я и удивился, и не удивился. С одной стороны, Толстяк был ботаником, обожал девчачьи штучки, наряжался девочкой при первой же возможности — на карнавале или в школьном спектакле, — да и водился в основном с девчонками. Я ждал, что он струсит в первую же секунду, едва поймет, что здесь потребуется хоть капля чисто мужской смелости. Но с другой стороны, Толстяк принадлежал к касте пираний, и предложениями потусоваться с парнями его не заваливали. Я видел, как он тщетно крутился возле Оскара Росси, не получая взамен ни крупицы внимания. Не он один считал, что тереться рядом со школьным вожаком — это круто, но для Толстяка тут крылось нечто большее. Было что-то отчаянное, почти коровье во взгляде, устремленном на Оскара, — так благовоспитанный пес смотрит на тебя в немой мольбе, надеясь, что ему перепадет кусочек-другой. Кстати о кормежке: я подсластил предложение, позвав Толстяка потом к себе на ужин. Не знаю, наверное, подумал, что для толстяка это лучшая приманка, вроде морковки. И тут же пожалел: оказалось, одного предложения провести время с другим парнем — пусть даже с таким, как я, — ему было более чем достаточно.

И вот, когда закончился последний урок, мы с Толстяком зашагали по дороге к Зеркальному лесу. День выдался теплым — предвестие грядущей жары. Карен предупреждала меня, что лето здесь такое же палящее, насколько ледяной бывает зима. Но прямо сейчас по округе внезапно пополз густой белый туман, размывая очертания.

— Почему они оставили тебя в покое? — спросил Толстяк, когда мы проходили через центр Баллантайна.

— В каком смысле?

— Шериф и все остальные. Почему тебя не допрашивают с утра до вечера? Все ведь уверены, что ты был с Томом и знаешь, что случилось.

— Может, и знаю.

— Правда знаешь? И сказал шерифу?

— Да, но я поклялся хранить тайну, — сказал я.

Толстяк долго вглядывался в мое лицо. Похоже, он не поверил — во всяком случае, до конца, — но промолчал.

Разумеется, я и сам задавался тем же вопросом: почему шериф Макклелланд отпустил меня? И, кажется, понял почему.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать: красная машина все еще там — она стояла на противоположной стороне улицы, когда мы вышли из школы. Теперь я знал и ее марку — «понтиак ле-ман»: нашел в одном из автомобильных журналов Фрэнка. А взглянув на снимок, вспомнил, где видел такую раньше, — в «Ночи живых мертвецов».

— Нам сюда, — сказал я.

— В библиотеку? — удивился Толстяк. — Нам нужны книги?

— Нет, нам нужно срезать дорогу.

Я толкнул дверь, и мы вошли внутрь. Привалившись к закрывающейся створке, я выглянул в соседнее окно.

«Понтиак» стоял у тротуара чуть выше по улице.

— За мной, — шепнул я, лавируя между стеллажами. В библиотеке было так же безлюдно, как и в прошлый раз, — лишь книги, выстроившиеся стройными рядами, словно ждали, когда на них обратят внимание. Точь-в-точь сироты в приюте, мечтающие, чтобы их усыновили.

Миссис Циммер сидела за стойкой, перебирая карточки — должно быть, читательские формуляры.

— Уже вернулся? — сказала она и чихнула. — Что ж, к чтению привыкаешь быстро.