Так что мне требовался план, решающий разом обе задачи: как выбраться за ворота и как оторваться от погони.

Ответом стал мусоровоз.

Он приезжал каждое утро по пятницам, и спустя два дня после ультиматума близнецов я словно невзначай оказался во дворе за кухней, когда мусоровоз сдавал задом. Я наблюдал за тем, как двое рабочих подкатили к грузовику девять зеленых баков и по очереди закрепили их на подъемнике. Один из парней нажал кнопку на борту, а второй, в каком-то широком поясе для спины, следил за тем, как баки взмывали в воздух, опрокидывались и под натужное гидравлическое завывание вываливали отходы в кузов. Баки были метр на метр и доходили мне аккурат до груди.

Я подошел к рабочим и задал пару ничего не значащих вопросов, вроде как из чистого любопытства, и они охотно ответили. Вечером, лежа на койках, я изложил близнецам свой замысел.

— Каждый из нас прячется в мусорном мешке внутри бака, — повторил Виктор.

— Именно, — сказал я. — Мы закатим два бака на кухню и выгребем часть мусора, чтобы освободить место для вас. Вы залезаете в мешки, я завязываю их и выкатываю баки обратно во двор. В мешках я проделаю дырки, чтобы вы могли дышать. И главное: не вздумайте шуметь, когда рухнете в кузов, потому что рабочие стоят рядом и смотрят.

Я услышал скрип койки: оба синхронно кивнули.

— Дальше мусоровоз едет собирать отходы в Эванс, — продолжал я. — Эванс в тридцати километрах отсюда, там никто не заподозрит, что вы сбежали из «Роррима». Оттуда уже можно спокойно ловить попутку или садиться на автобус.

После короткой паузы койка снова скрипнула.

— Это будет через семь дней, — раздался после долгой паузы голос Виктора.

— Верно.

— У тебя было четыре.

— Четыре дня на то, чтобы придумать план, а не на сам побег.

— Четыре. Семь дней — это долго.

— Что ж, если убьете меня, некому будет завязать мешки.

Снова повисла долгая пауза. А затем раздался странный звук, какого я прежде никогда не слышал. Он донесся сразу с обоих верхних ярусов — смесь фырканья, тяжелого дыхания и звука, похожего на скрип несмазанных дверных петель. Лишь спустя мгновение до меня дошло, что близнецы смеются.

В то воскресенье ко мне неожиданно приехала гостья. Карен.

Нам разрешили посидеть в столовой; перед ней на столе лежал тот самый знакомый блокнотик. По своему обыкновению, она больше расспрашивала обо мне, чем рассказывала о себе. Спросила, как я себя чувствую, как коротаю время, какие здесь люди, какая еда, кровати, какие книги я читаю. Она записывала мои ответы о том, каково это — сидеть под замком, что мне снится по ночам, почему, по моему мнению, мне никто не верит. По-прежнему ли я помню все случившееся точно так же: что Тома сожрал телефон, а Толстяк превратился в насекомое.

— Зачем ты все это записываешь? — спросил я.

— Я хочу попытаться раскрыть тайну Иму Йонассона, — прошептала Карен, подавшись вперед и оглядевшись по сторонам, словно кто-то мог подслушивать нас в пустой столовой.

— Зачем?

Она с удивлением посмотрела на меня, прежде чем ответить.

— Затем, что если мы найдем его, это поможет тебе, Ричард. И мне. Всем нам.

— Всем?

— Да.

— Почему?

— Потому что я думаю, что он может быть опасен, если мы ничего не предпримем.

— Что ты имеешь в виду?

— Миссис Циммер кое-что нам недоговорила про Иму Йонассона, — еще сильнее понизила голос Карен.

— И что же?

— Его упекли в лечебницу вовсе не за то, что он пил крысиную кровь, дурно пах или украл велосипед. Он поджег дом своих родителей.

— Что?

— Они оба сгорели заживо.

— Это правда?

— Я прочитала об этом в краеведческом альманахе, — кивнула Карен, заколола страницу блокнота розовой заколкой для волос и захлопнула его. — Не о самом Иму, но там говорилось о пожаре, в котором погибли двое. И теперь я думаю, что он вернулся в Баллантайн.

— Я же говорил! — воскликнул я и тут же осекся, заметив, что на нас косится «руководитель занятий». — Я же говорил, что видел мужчину в том доме в Зеркальном лесу.

— Ты не можешь знать наверняка, был ли это Иму Йонассон, Ричард.

— Могу, я... — Я не знал, как ей объяснить, и просто выпалил. — Я узнал его.

— Как? — уставилась на меня Карен широко распахнутыми глазами.

— Не знаю. — Я прижал ладонь ко лбу — тот пылал. — Я просто понял, что уже видел где-то это лицо, — прошептал я.

— Ты не заболел? — встревоженно спросила Карен.

— Нет, просто слишком много всего навалилось.

Снаружи донесся автомобильный гудок.

— У меня тоже, — вздохнула Карен. — Похоже, меня ждут.

— Кто еще? — Я был настолько ошеломлен ее приездом, что даже не подумал о том, как она сюда добралась.

— Оскар, — ответила она с мимолетной улыбкой, убирая блокнот в сумку.

— Оскар? Ему же нет шестнадцати, он не умеет водить.

— Мы не в городе, Ричард, у нас на такие вещи смотрят сквозь пальцы. Оскару уже исполнилось пятнадцать, и у него есть ученические права.

— Ну надо же. И в Хьюм он тебя тоже может свозить?

— В Хьюм?

— В кино. На те старые фильмы, которые ты любишь. — Я готов был прикусить язык, но было поздно. Впрочем, я почувствовал искреннее облегчение, когда она покачала головой. Интересно, как ей удалось уговорить Оскара помочь ей навестить меня? Наверное, он рассудил: если она все равно поедет, уж лучше он будет рядом и присмотрит за ней. Карен поднялась из-за стола.

Я проводил Карен до ограды, где «инспектор безопасности» сверлил нас взглядом, отпирая калитку. Снаружи стоял «Форд Гранада». Я шагнул вперед и увидел, как Карен поняла, что я хочу ее обнять. Она опередила меня и первой протянула руку для рукопожатия.

— Береги себя, Ричард.

Я стоял за оградой и смотрел, как за отъезжающей машиной взметнулось облако пыли. Стояло лето, дул ветер, и все те же серые тучи заволакивали однообразный, бесцветный пейзаж, делая этот мир ни жарким ни холодным, ни темным ни светлым.

Дни после приезда Карен тянулись мучительно медленно. Настроение сделалось еще мрачнее обычного, и приближающийся побег близнецов не вызывал во мне ни радости, ни азарта.

Однажды ночью мне приснилось, будто я стою на самом верху смотровой вышки пожарной части. Стояла тьма, и все, что я различал на парковке внизу, — вращающийся синий проблесковый маячок на крыше пожарной машины. Людей внизу я едва мог разглядеть, зато слышал прекрасно. Их было много, и они скандировали хором.

— Прыгай, прыгай, прыгай!

Мне хотелось послушаться их, но откуда мне было знать, что эти голоса желают мне добра?

— Прыгай, прыгай, прыгай!

Может, им просто хотелось пощекотать себе нервы и поглазеть, как кто-то летит с такой верхотуры? Может, они умирали с голоду и хотели меня сожрать? Или они были правы? Неужели мне и вправду нужно прыгнуть, чтобы спастись? Возможно, выбора у меня не оставалось. Но решиться на прыжок тяжело; трудно доверять хоть кому-то. В то самое мгновение, когда я принял решение, я проснулся. Днем я почти не вспоминал об этом сне, но когда снова лег в постель, голоса зазвучали вновь, точно хор, и я тихонько подпевал: «Прыгай, прыгай, прыгай!», пока не понял, какой это тоскливый мотив, и не замолчал.

А затем, в среду, за два дня до намеченного побега, я получил письмо, которое полностью перевернуло мое настроение.

Лукас был единственным человеком в «Рорриме», с кем я разговаривал больше, чем было строго необходимо. Он проработал здесь сорок лет, совмещая обязанности завхоза и библиотекаря. Чаще всего мы говорили о книгах. Он бросил конверт на стол передо мной в читальном зале.

— Девчачий почерк, — просто сказал он и зашагал прочь.

Письмо было от Карен.

Дорогой Ричард,

Я напала на след Иму Йонассона! Кажется, я знаю, где он прячется, но мне нужна твоя помощь: ты единственный знаешь, как он сейчас выглядит. Есть ли хоть какая-то возможность выпросить отпуск на пару дней и вернуться сюда, сделать то, что нужно?