— Даже если никто больше не помнит их такими, как я? — подхватил я тон флирта.

— Любой опыт субъективен. Не забывай: ты человек ранимый, и все, что прилетало в твой адрес, ранило с утроенной силой. А ты переносил эту уязвимость на других, воображая, будто их точно так же до глубины души задевали те пустяки, которыми ты огрызался в ответ.

Я чувствовал ее мягкую ладонь в своей руке, изгиб ее спины, тепло, исходившее от ее тела, пусть даже я держал приличное расстояние. Смогу ли я начистоту выложить и все остальное? Хватит ли у меня смелости?

Песня стихла, и Карен прижалась лбом к моему плечу.

— Надеюсь, они поставят еще один медляк, — прошептала она мне в плечо.

Ее желание сбылось.

Где-то на середине третьей баллады я притянул ее ближе к себе. Совсем чуть-чуть, на волосок, но она подняла на меня глаза, улыбнулась и словно хотела что-то сказать — и тут это случилось. Зал внезапно озарила ослепительная вспышка. Голубоватый свет хлынул из высоких окон под самым потолком, просвечивая все насквозь, так что на долю секунды передо мной возник рентгеновский снимок головы Карен: очертания черепа, провалы глазниц, жуткий оскал зубов. Мгновение — и видение растаяло, сменившись глухим, утробным, почти стонущим раскатом грома. Карен прижалась ко мне теснее; я закрыл глаза, вдыхая запах ее волос. Новый раскат — на этот раз совсем близко. Я почувствовал, как Карен отстранилась, а открыв глаза, понял, что музыка смолкла и спортзал потонул в непроглядной тьме.

— Короткое замыкание, — объявил кто-то.

Тьма окутала нас плащом-невидимкой. Это был наш шанс. Но когда я протянул руку к Карен, ее рядом уже не оказалось. Кто-то щелкнул зажигалкой, затеплились пара свечей, а вскоре в дверях заплясал луч фонаря.

Завхоз.

Оскар, Гарри Купер — лысый парень, запомнившийся мне тем, что шевелюра у него поредела еще в школе, а также тем, что он был еще более законченным ублюдком, чем я, — и я спустились вслед за завхозом в подвал. Там воняло паленым металлом, и когда завхоз распахнул дверцу массивного щитка, в луче фонаря и впрямь поднялось сизое облако дыма. Я поглядел на оплавленные, обугленные предохранители и тумблеры. Но именно в запахе, а не в картине разрушений, сквозило нечто смутно знакомое — совсем как в той девице с истомленным лицом, с которой меня связывало нечто такое, что мне следовало бы помнить, но я начисто забыл.

— Света здесь сегодня больше не будет, — буркнул завхоз. — Как и праздника.

— У нас есть свечи, — возразил Оскар.

— Сами видите, тут все полыхнуло, — отрезал завхоз. — Я не оставлю людей в школе, пока есть риск, что где-то тлеет проводка. Сами понимать должны.

Мы поднялись обратно в спортзал, где Оскар залез на стул и объявил: у него две новости — плохая и хорошая. Плохая новость: вечеринка в школе закончена.

— Хорошая новость: жена с детьми на все выходные укатила к теще, — сообщил он, и в его тоне прорезалось откровенное бахвальство. — А значит, я дома один и мы можем...

Его слова потонули во всеобщем ликовании.

Время подбиралось к полуночи, и на школьной стоянке мы втискивались в машины тех, кто приехал на праздник за рулем. То, что ни один водитель не был трезв, никого, похоже, не смущало: всем было известно, что субботней ночью у шерифа Баллантайна найдутся дела поважнее, чем ловить пьяных за рулем.

Я забрался в мерно жужжавший внедорожник, втиснувшись между Гарри Купером и Ритой, и только тогда осознал, насколько вымотан. С той минуты, как я проснулся утром в городе, прошел бесконечный день, и я подумал: не пора ли было выбросить белый флаг и поехать отсыпаться в свою детскую комнату? Вместо этого я сидел с закрытыми глазами, утешая себя мыслью, что там будет Карен, и борясь с накатывающей тошнотой, когда машина сбавила ход на петляющей дороге. Послышался хруст гравия под шинами, приглушенное «ого» Гарри Купера, протяжный визг распахивающихся ворот, затем — еще более осторожное шуршание гравия. И машина замерла.

— Приехали, — сказал водитель. — Где выпивка?

Теснота тел спала, и в распахнутые настежь двери с обеих сторон хлынул теплый предгрозовой воздух. Открыв глаза, я выбрался наружу в надежде, что ночная свежесть отрезвит меня и утихомирит зарождающуюся головную боль. Я распрямился и взглянул на дом. Кровь заледенела в моих жилах. Мне следовало догадаться с самого начала. Особняк был абсолютно новым, выстроенным с нуля — по крайней мере, так казалось на первый взгляд. Но его явно возводили по чертежам прежнего архитектора или по старым фотографиям.

— Ты идешь, мистер Писатель? — окликнула меня Рита.

— Конечно, — ответил я.

Дуба, правда, видно не было, но ступени парадного крыльца, огромные окна, флигели — все выглядело в точности как тогда, вплоть до дьявольских рогов на коньке крыши. Я снова стоял перед домом номер один по Дороге Зеркального леса. Перед Домом ночи.

Я шагнул в огромный холл. На блестящем белом мраморном полу стояли сверкающий черный рояль и стеклянный стол с парой десятков бокалов — судя по всему, заранее приготовленных напитков с ломтиками лимона. Мебель была расставлена группами, словно мы находились в холле отеля, а не в жилом доме. Это впечатление лишь усиливала хрустальная люстра, царившая над всем.

Я взял бокал и принялся высматривать ее в толпе. «Надо признать, молодой Оскар неплохо устроился», — заметил стоявший рядом Гарри Купер. Он поставил бокал, который, судя по всему, уже успел опустошить, и взял свежий. «Не говоря уже о том, что класть лимон в джин-тоник — совершенно недопустимо, понятное дело, туда полагается лайм». Он посмотрел на меня так, будто ждал, что я ввяжусь в этот классический спор. Но я ничего не ответил, отвернулся от него и снова окинул взглядом комнату. Наконец я отыскал глазами Карен: она направлялась в коридор, ведший в левое крыло. Точнее, Оскар держал ее за руку, и со стороны это выглядело скорее так, будто он тянул ее за собой.

— Карен! — позвал я.

— Оскар прямо жаждет похвастаться домом, — с обреченным видом рассмеялась она, обернувшись.

— Здорово! — крикнул я.

Мне потребовалось куда меньше усилий, чем следовало бы, чтобы проглотить свою гордость вместе с остатками выпивки и поспешить вслед за ними.

— Не против, если я составлю компанию? — спросил я.

— Конечно нет, — не слишком убедительно бросил Оскар, даже не повернувшись в мою сторону.

Мы вышли в коридор, увешанный картинами с яхтами и автомобилями, а также портретами тех, в ком я угадал жену и детей Оскара.

— Гостевая, — сказал Оскар, открывая дверь.

— Здорово, — сказала Карен.

Мы двинулись дальше. Еще одна дверь. Еще одна гостевая. И снова вперед.

— Впечатляет, что ты сделал с домом, — сказал я просто ради того, чтобы хоть что-то сказать. — Он ведь сгорел дотла, правда?

— Насчет «дотла» не знаю, — ответил Оскар. — Действительно, в него ударила молния, кое-что обгорело, но дом стоял пустой.

— Ричард спрашивает... — произнесла Карен, поворачиваясь ко мне, точно за разрешением, — ...потому что в одной из своих книг описал сгоревший дом, чем-то похожий на этот.

— Правда? — отозвался Оскар, не сбавляя шага. — Должен признаться, я не читаю всякое такое фэнтези. Извини, Ричард. — Он повернулся и положил руку мне на плечо. — Я вовсе не хочу сказать, будто от автора это не требует кучи усилий. В смысле, ты явно нащупал то, что нравится детям.

— Подросткам, — поправила Карен. — Детям я бы такое читать не стала, Оскар.

— Это атриум или зимний сад, — сказал Оскар, шаря рукой по стене возле двери; он натянуто улыбнулся, словно ему не понравилось напоминание о его семейном положении. Помещение распахивалось перед нами, доносилось журчание воды, похожее на фонтан, но вокруг стоял полумрак, и я мало что мог разглядеть.

— Раньше здесь был задний двор, но я обнес его стеклянными стенами и крышей. Впрочем, дом для нас явно великоват, потому что я теперь даже выключатель найти не могу.