— Насчет того, что у Оскара трое детей, чистая правда, — сказала она. — И дом огромный, да. Но вот у меня, боюсь, нет ни детей, ни дома.

— Нет?

— Мы с Оскаром расстались сразу после школы, сразу после... ну, сразу после того, как ты уехал.

— Вот как. Почему вы расстались?

— Я уезжала на юг учиться на врача, а он собирался продолжать отцовский бизнес здесь, — пожала она плечами. — Но даже без этого я уже тогда понимала, что мы не созданы друг для друга.

— Если ты это понимала, почему вы так долго были вместе?

— Знаешь что? — произнесла Карен, глядя на меня, хотя взгляд ее словно уходил вглубь себя. — Я сама часто об этом думала. Наверное, просто потому, что все вокруг считали, будто мы с Оскаром-младшим идеальная пара. Даже моя мать поразилась, когда я сказала, что хочу с ним расстаться.

— А Оскар? Как он это воспринял?

— Так себе, — покачала она головой.

— Похоже, он до сих пор к тебе неравнодушен.

— Да и я к нему тоже: Оскар — милейший человек на свете.

— Вы все еще видитесь?

— Он дает о себе знать, но я просто... — Она покачала головой и отмахнулась, показывая, что все и так ясно. Но я все равно спросил.

— Просто?..

— Сглаживаю углы, — улыбнулась она.

Я уже собирался спросить, ради кого она это делает — ради Оскара, ради себя или ради обоих, — но снизу со школьного двора долетел крик, прервав нас.

— Карен! Ричард! Мы знаем, что вы наверху!

Мы перегнулись через парапет. Разумеется, это был Оскар.

— У нас сейчас круг! — крикнул он снизу. — Все должны собраться!

«Круг» означал, что все рассаживаются на стульях широким кругом прямо посреди спортзала, а затем каждый по очереди рассказывает, чем занимался последние пятнадцать лет. Каждому давалось по три минуты. Кто-то укладывался за полминуты, но и тех, кто говорил дольше положенного, никто не останавливал. Большинство предпочитали говорить о семьях и досуге, а не о карьере. За исключением Оскара: тот во всех подробностях расписал, как блестяще идут дела в бизнесе, и лишь вскользь упомянул, что женат и растит троих детей. Джек рассмешил всех самоироничной зарисовкой о мальчике, который любил плясать перед зеркалом, нарядившись главной героиней из «Грязных танцев», и даже не догадывался о собственной гомосексуальности, пока одна из тетушек не объяснила ему, кто он такой на самом деле. Затем подошла очередь Карен. К моему удивлению — или, скорее, облегчению, — она раскрыла о себе совсем немного: живет на юге, где выучилась на психиатра, работает чересчур много, сейчас без пары и делит дом на побережье с двумя коллегами.

Мне почудилось, будто в воздухе повисла особенно выжидательная тишина, когда очередь дошла до меня — замыкающего в кругу. Словно рассказ местной знаменитости приберегли на десерт, которого все с нетерпением ждали. И вовсе не потому, что им так уж хотелось выслушивать очередную самодовольную историю триумфа (о ней они могли прочесть и в газетах), а из банального любопытства: как я справился с этим успехом, с брошенными мне крохами славы? Не задрал ли нос, не возомнил ли, будто кому-то до этого есть дело, не превышу ли отведенные три минуты, чтобы лишний раз потыкать их носом во все то, чего добился я и чего так и не достигли они?

Я уложился всего в несколько фраз: пишу детские книги, одни продаются лучше, другие хуже, но одна оказалась достаточно успешной, чтобы я мог зарабатывать себе этим на жизнь; холост, детей нет; и хотя возвращаться сюда не планирую, все равно часто вспоминаю годы, проведенные в Баллантайне. Иногда хорошее. Иногда плохое.

— Но мне они дались легче, чем некоторым из вас, — заговорил я и тут же почувствовал, как спазм сдавил горло. Чертово шампанское. — Потому что я был далеко не самым приятным мальчиком. В свое оправдание могу сказать, что пережил немало дерьма, которое наложило свой отпечаток, но все же. Я был задирой.

Я заставил себя оглядеть лица в кругу, и меня поразило, как одинаково они смотрелись в полумраке спортзала — словно белые бусины, нанизанные на нитку. Для меня, чужака. И все же...

— Я хочу извиниться, но не прошу прощения, — сказал я. — Просить об этом — слишком большая наглость для того, кто ломал чужое детство. Но я хочу, чтобы вы знали: мне искренне жаль... — Спазм окончательно перехватил горло, и я умолк. Я не ожидал, что задуманная исповедь дастся с такой мукой; стоило отрепетировать ее заранее, проговорить вслух наедине с собой. Я с шумом выдул воздух через надутые щеки и сморгнул слезы. — ...И если хоть кому-то одному из вас станет чуточку легче, значит, я проделал весь этот путь не зря. — Выпустив из легких остатки воздуха, я подался вперед на стуле, уронил лоб на ладони и зажмурился. В зале повисла мертвая тишина. Надолго.

— Но... — произнес наконец женский голос (я не разобрал, чей именно), — если только у кого-то не осталось совершенно других воспоминаний, я что-то не припомню, чтобы ты кого-то травил, Ричард.

— Я тоже, — поддержал мужской голос. — Другие цеплялись, но уж точно не ты.

Они что, издеваются? Я оторвал ладони от лица. Но нет, все смотрели на меня с вполне искренним, дружелюбным участием.

— Знаешь, почему ты никого не задирал? — подал голос Джек-Толстяк. — У тебя банально не было времени: ты вечно торчал в библиотеке у миссис Циммер и читал запоем.

Всеобщий смех.

— Извини, Ричард, — ухмыльнулся Оскар. — Наверное, ты не был таким уж крутым отморозком, как тебе нравится думать. Видимо, так уж устроена писательская память.

Хохот грянул с новой силой. Облегчение. Что ж, по крайней мере, это разрядило неловкую атмосферу, которую я умудрился создать. Я сглотнул. Улыбнулся. И уже собирался что-то ответить, когда Джек вскочил на стул и сложил ладони рупором перед ртом.

— Время отрываться!

Спустя секунду все уже вскочили на ноги, грянула музыка, и мы очертя голову бросились отплясывать под слащавые хиты нашей юности. Партнерами менялись с каждой песней, за исключением Оскара: я заметил, что он намертво прибрал к рукам Карен. Я танцевал как сумасшедший — под действием шампанского, какого-то пойла, стыда за неуместную исповедь и чистейшей радости оттого, что терзания совести все эти годы были абсолютно беспочвенны. Честно говоря, я не знал, чья память переврала прошлое — моя или одноклассников, но мои выходки явно не оставили ни в ком глубоких ран, и одно это стоило как следует отпраздновать!

Не знаю, сколько прошло времени; с меня ручьями лил пот, я танцевал с девушкой, лицо которой помнил лишь смутно, но она смотрела с такой неприкрытой похотью, что я заподозрил: когда-то мы знали друг друга гораздо ближе, чем мне казалось. И все же в те годы я ведь никого, кроме Карен, не замечал, верно? Не знаю, прочла ли она мои мысли, но когда трек оборвался и мы застыли друг против друга в тишине, она громко и отчетливо произнесла с нахальной улыбкой.

— Сарай.

Я улыбнулся в ответ, неопределенно кивнув.

— Да ладно! — недоверчиво расхохоталась она. — Черт подери, ты не помнишь! Сарай! Ты, я и... сеновал?

Я продолжал улыбаться.

— Как меня зовут? — с напором спросила она.

Улыбка словно присохла к моим губам. Я сглотнул.

— Знаешь что, Ричард Хансен? — Теперь в ее смехе звучала горечь. — Ты настоящий...

— Рита.

Она склонила голову набок и уставилась на меня.

— Тебя зовут Рита, — сказал я.

Лицо ее смягчилось, и по улыбке я понял: инцидент исчерпан.

Снова грянула музыка. Это был первый медляк за весь вечер, лирическая баллада, и Рита уже целенаправленно надвигалась на меня, когда между нами выросла чья-то фигура. Карен.

— По-моему, этот танец мой, — сказала она, глядя исключительно на меня и начисто игнорируя Риту.

— Кажется, она права, — бросил я Рите, перехватывая ладонь Карен.

И вот мы уже плавно скользили по паркету простым шагом — два вперед, один назад, — пока из динамиков патокой сочилась тягучая баллада.

— С твоей стороны было смело открыться перед всеми, — сказала Карен. — Рассказать, какими тебе помнятся школьные годы.