— Толстяк? — выпалил я.

— Давненько я этого не слышал, но да, это я, Толстяк, — рассмеялся он без малейшей обиды.

Исчез не только жир, но и очки, а под ладно сидевшим костюмом явно перекатывались рельефные мускулы.

— Джек! — воскликнул я. — Извини, я просто опешил... Чем ты сейчас занимаешься?

— Танцами, — ответил он. — В том же городе, где живешь и ты.

— Ты танцор?

— Был им. Балетная школа. Сейчас в основном ставлю хореографию для других танцоров. Это спокойнее и... ну, куда лучше оплачивается. По крайней мере, если удалось сделать хоть какое-то имя.

— И тебе удалось?

— Не такое громкое, как тебе, Ричард. Но не жалуюсь.

— Семья? Дети?

— У меня муж. Детей пока нет. А у тебя?

— Ни того ни другого, — покачал я головой.

— Тогда ты здесь исключение. Местные женятся и штампуют детей будто на конвейере... — Он кивнул в сторону Карен и Оскара. — Трое детей. И самый огромный дом в Баллантайне. Оскар его купил, снес под корень и отстроил заново с нуля. Гарантирую, он пригласит всех на афтерпати к себе, просто чтобы похвастаться. И...

Окончание фразы потонуло в грохоте внезапно врубленной музыки и радостных криках класса. Прилипчивый дурацкий хит, который я терпеть не мог в школьные годы, сейчас звучал просто великолепно. К нам подошла какая-то девушка и без единого слова увлекла Джека за собой на пятачок, быстро превратившийся в танцпол, где все уже дергались и скакали. В этой суматохе я потерял Карен из виду. Пока она вдруг не возникла прямо передо мной.

— Черт подери, ты только глянь, как Джек отжигает! — перекрикивая музыку, воскликнула она, пока мы завороженно следили за его акробатическими па. — А что же Ричард? Все еще не танцует?

— Свалим отсюда? — прошептала она, наклонившись ближе, чтобы не перекрикивать шум. В ответ на вопрос о танцах я покачал головой, и ее мальчишеская челка щекотнула мне щеку.

— В каком смысле? — спросил я, не двигаясь с места.

— Сделаем вид, будто сейчас большая перемена. Слиняем ненадолго, пусть эти идиоты бесятся сами.

Она поболтала перед моим носом старым знакомым ключом и зашлась своим заразительным, безумным смехом.

Колючий осенний воздух ударил в лицо, едва мы выбрались на крышу.

Мы подошли к краю и посмотрели вниз на школьный двор.

Порывы ветра трепали ее челку. На юге, в стороне Хьюма, под тучами вспыхивали молнии.

— Надеюсь, он нормально сядет, — сказала Карен.

— Он?

— Том. Он уже должен был приехать, но его самолет, видимо, кружит над Хьюмом из-за непогоды.

Я кивнул. Судя по всему, гроза шла прямо на нас.

— И вот мы снова здесь, — сказала Карен, поднимая бокал со свежим шампанским. — Сколькими секретами мы успели поделиться, пока сидели тут наверху?

«Я делился, — подумал я. — Это я выворачивал душу наизнанку, а ты лишь выспрашивала да слушала».

— И все-таки своей самой глубокой тайной я с тобой так и не поделился, — сказал я, снова чокнувшись с ней.

Мы выпили; Карен умолкла и уставилась в темноту. Это был ее излюбленный трюк, и она прекрасно знала, как он действует.

— Ты о том, что случилось с твоими родителями? — произнесла она наконец.

Я промолчал. Лишь отметил про себя, что она сразу обошла мою уловку. И что, возможно, так было лучше для нас обоих.

— Ты всегда говорил, что ничего о них не помнишь, — сказала она. — Теперь сможешь рассказать, что тогда случилось?

— Не знаю, — ответил я, подумав.

— Расскажи то, что помнишь, — попросила она, постелив прихваченную с собой куртку прямо на рубероид возле трубы. Карен села и жестом предложила мне последовать ее примеру. Я опустился рядом и прислонился спиной к трубе. Мы сидели так тесно, что ткань моих костюмных брюк касалась подола ее платья.

— Они погибли при пожаре, — сказал я.

— Что за пожар?

— Поджог. В квартире, где мы жили.

— Кто ее поджег?

Я с усилием сглотнул. В пересохшем горле застряли все звуки. Издалека донесся едва слышный раскат грома.

— Ты? — осторожно, будто ступая по тонкому льду, спросила она.

— Нет, — ответил я. — Мой отец. — И шумно выпустил воздух из груди.

— Как ты думаешь, почему он это сделал?

— Потому что был болен. И потому что мама выставила его за дверь, когда он стал распускать руки.

— Значит, он поджег дом после того, как его выставили, но в итоге сам погиб в огне?

— Да. Вломился, пока мы спали, и устроил поджог.

— И все произошло без всякого предупреждения?

— Нет. Точнее, да. Он звонил.

— Звонил твоей маме?

— Да. Особенно по ночам. В конце концов она просто перестала брать трубку. Поэтому иногда я тайком подкрадывался к телефону и отвечал.

— Зачем?

— Потому что... сам не знаю. Хотел, чтобы он перестал звонить. Хотел, чтобы он перестал нас пугать. Потому что... мне хотелось услышать его голос.

— Услышать его голос?

— Он был моим отцом. Ему тоже было больно.

— Что он говорил?

Я прикрыл глаза. Ощущение было сродни тому, когда я садился писать: образы, звуки, сцены являлись сами собой — и я никогда не мог знать наверняка, происходило ли все наяву или лишь всплывало в моем воображении, но при этом казалось не менее реальным, чем то, как мы с Карен сидим здесь прямо сейчас.

— Он говорил, что она сгорит. Что женщина, которую я люблю, сгорит дотла, а я ничего не смогу поделать. Потому что я маленький, слабый и трусливый. Потому что я такой же, как он, я... — Горло перехватило. — Мусор. А потом он заставлял меня повторять: «Скажи, что ты мусор, иначе я ее убью».

— И ты сказал?

Я открыл рот, чтобы ответить «да», но не выдавил ни звука. Казалось, речь идет о ком-то другом, не обо мне, словно мое тело и голос сотворены воображением бесстрастного сочинителя, выпаливающего первое, что взбредет ему в голову. И в то же время я знал: каждое слово — чистая правда, все так и было. Я кивнул, почувствовал, как по щеке покатилось что-то теплое, и отвернулся. Видимо, зря я пил шампанское так быстро.

— Но он все равно ее убил? — спросила Карен, положив руку мне на плечо.

— Ему поставили диагноз «шизофрения», — сказал я, утирая слезы. — Он должен был лежать в больнице. И он лежал в больнице. В закрытом отделении. Мне разрешили навестить его лишь однажды. Психушка стояла посреди поля далеко за городом за высоким забором. Она называлась «Роррим». А потом его снова выпустили — даже не предупредив нас. Через три дня он устроил пожар.

— Как же ты выжил?

— Я выпрыгнул.

— Выпрыгнул?

— Я проснулся, а спальня уже вся в огне. Бросился к окну. Наша квартира находилась на девятом этаже, а внизу на улице стояли пожарные машины. Пожарные растянули тент и орали снизу, чтобы я прыгал. И я прыгнул. Даже не спросив сначала, вытащили ли маму. А ведь я мог бы ее спасти. Мне же было тринадцать лет, черт возьми.

— Если спальня уже горела, ты ничего не смог бы поделать.

— Я никогда этого не узнаю.

— Ох, Ричард... — произнесла она и прикоснулась ладонью к моей щеке.

И тут я разрыдался. Я плакал и не мог остановиться, каждую мышцу свело судорогой, и тело непрерывно колотило. Все было в точности как в книге, когда я повис на ограде Дома ночи под током. Это — и еще смутное воспоминание о чем-то ускользающем, чего я никак не мог ухватить.

Карен крепко обняла меня. Боль ушла. Напротив, казалось, будто из слива выдернули пробку и вся скопившаяся дрянь наконец хлынула наружу. Она не выпускала меня из объятий, пока я не затих.

— Держи, — сказала она. Я поднял глаза и взял то, что она протягивала. А потом рассмеялся.

— Что такое?

— Только мать догадается прихватить платочки «клинекс», даже надев вечернее платье, — шмыгнул я носом, вытирая лицо.

— Мать? — переспросила она.

— Вы с Оскаром. Я слышал, у вас трое детей. В до смешного огромном доме.

Карен посмотрела на меня с недоверием. А потом тоже рассмеялась, и теперь уже мне пришлось спросить, над чем она хохочет.