— Может, она прячется где-нибудь в подвале, — предположил Дейл. — В таком месте, о котором знает только она.

Я попытался сообразить, где бы это могло быть. Очень темный подвал. Или...

Пока я глядел на замолчавшую рацию, луна внезапно решила вновь озарить нас своим светом. С рацией было прямо как с кастрюлей, над которой стоишь, когда умираешь от голода и нетерпения: вода никогда не закипает, пока на нее смотришь. Поэтому я поднял взгляд к небу. Облака рассеялись, и сквозь их рваные клочья проглядывали звезды.

Подвал. Гостиная. Или чердак. Или...

Одно из облаков смахивало на Чубакку, того мохнатого парня из... нет, не парня, вуки.

— Я знаю! — завопил я.

Агент Дейл подскочил.

— Что ты знаешь?

— Я знаю, где она! Поехали, прямо вперед! — Я выхватил синий маячок из дверного кармана, высунулся в окно и прилепил его на крышу.

Я дернул главную дверь школы.

— Заперто, — сказал я, прижавшись лицом к матовому стеклу у двери. Внутри, в темноте, ничто не шевелилось.

— Отойди в сторону, я сам разберусь, — сказал агент Дейл.

Он отвел полу куртки и достал пистолет. Я зажал уши руками. Он перевернул пистолет, перехватив за ствол, и рукоятью разбил стекло. Затем просунул руку внутрь и отпер дверь.

— Я думал, вы собираетесь... — начал я.

— Я знаю, о чем ты подумал, — сказал он. — Такое срабатывает только в кино.

Мы побежали по коридору и вверх по лестнице.

Я задыхался, когда мы добрались до двери, ведущей на крышу. Осторожно взялся за ручку и нажал на нее. Здесь не было стекла, которое можно было бы разбить.

— Может, немного стрельбы?

Дейл вздохнул и снова отвел полу куртки, но то, что он вытащил, оказалось гораздо меньше пистолета — размером скорее со скрепку.

— Отойди в сторону.

Он вставил кончик этой похожей на скрепку штуковины в замок и принялся поворачивать. Он был предельно сосредоточен, высунув кончик языка из уголка рта.

— Только в кино, да? — прошептал я.

— Только в кино.

В замке раздался тихий щелчок, и Дейл осторожно приоткрыл дверь. Мы затаили дыхание. Слышно было лишь тихое бормотание девичьего голоса.

— Подождите здесь, — прошептал я.

Я распахнул дверь настежь, перешагнул через высокий порог и вышел на плоскую крышу. По небу неслись последние облака, а над нами сверкали звезды, точно драгоценные камни на черном фетре. Это была прекрасная ночь. Карен тоже была прекрасна — даже с мокрыми, прилипшими к голове волосами и в перепачканной грязью ночной рубашке. Она стояла на приподнятом, обшитом жестью краю крыши лицом ко мне и спиной к школьному двору внизу. Казалось, она не замечает меня: глаза ее были закрыты, а лицо обращено к небу, словно она загорала, но губы шевелились. Я медленно двинулся к ней и, подойдя ближе, смог разобрать слова, которые она повторяла.

— Я — это ты, я — это ты, я — это...

Я смочил губы и принялся тихо шептать.

— Я — это я, я — это я, я — это я...

Когда между нами оставалось метра три, Карен внезапно открыла глаза, точно только что включенный робот. Я замер, чтобы не испугать ее: она могла шагнуть назад и упасть. Она посмотрела прямо на меня. Я видел, что это Карен, но той девочки, которую я знал, в ней не было. Вернее, она пряталась там, за этим пустым взглядом, но была не одна.

— Привет, Карен, — сказал я. — Это я, Ричард.

— Ричард, — повторила она голосом, которому, казалось, с трудом давались слова. — Хочешь посмотреть, как я полечу?

— Нет, — сказал я. — Ты не умеешь летать. Повторяй за мной: «Я — это я».

— Я — это... — начала Карен. Затем осеклась. Она стиснула зубы. Мышцы ее челюсти напряглись, и она уставилась на меня с отчаянным выражением лица. Я видел, как ее губы складываются для «я», но невидимая рука словно скривила их, заставив произнести «ты». Я сделал робкий шаг вперед, но резко остановился, когда в ответ она сделала такой же шаг назад, еще ближе к краю крыши. Только теперь я заметил, что она босиком: из-за грязи и крови на ступнях казалось, будто на ней надета обувь.

— Я — это я, — повторил я.

Она кивнула, словно поняла. Ее тело дрожало так, будто она изо всех сил напрягала каждую мышцу.

— Давай же, — прошептал я. — Давай, Карен, ты сможешь.

— Я — это... — начала она, и на ее шее вздулись вены. — Ты-ы-ы-ы...

— Он мертв! — закричал я. — Он сгорел, его больше нет!

Но это не помогло: он засел внутри нее, словно паразит. Я видел отчаяние на ее лице, слезы, которые навернулись на глаза и покатились по щекам, и понял, что она просто не справится. Она сделала еще один шаг, и теперь пятки ее окровавленных ступней уже нависали над краем.

— Карен, — сказал я, — я не хочу тебя потерять. Ты меня слышишь?

Она посмотрела на меня печальными глазами, словно прося разрешения на то, что собиралась совершить. Я смахнул ресницами две слезы и прошептал три слова, которые читал и слышал, но никогда не произносил сам и уж точно никогда в них не верил. До этой самой секунды, когда я произнес их медленно, отчетливо и громко.

— Я люблю тебя.

Это были прощальные слова. Последние, которые ей суждено было услышать. Но она еще не упала. И что-то переменилось в ее лице — словно внутри нее что-то надломилось. Она посмотрела на меня с недоверием во взгляде.

— Я, — сказала она, подавшись ко мне, — это... я...

Раздался звук — шипящий, будто кто-то прошептал: «Тс-с-с!», — но в то же мгновение я понял: это ее окровавленные ступни соскользнули по жестяной обшивке крыши. Я успел сделать лишь полшага вперед, прежде чем Карен исчезла, поглощенная темнотой.

Она упала без единого звука.

Я оцепенело смотрел перед собой.

Раздался лишь негромкий мягкий шлепок, когда она приземлилась в школьном дворе.

У меня возникло странное ощущение, будто я уже бывал здесь раньше, будто уже переживал этот самый миг. Глаза мои отыскали луну, большую и бледную, повисшую над верхушками деревьев на востоке. Я услышал, как агент Дейл вышел на крышу позади меня. Вместе мы подошли к самому краю, перегнулись и посмотрели вниз, на школьный двор. Внизу скользили синие отблески маячков припаркованной пожарной машины. Я увидел большое круглое спасательное полотно, которое держали шестеро мужчин, включая Фрэнка. И прямо посреди этого полотна, все еще слегка покачивавшегося, я увидел лежащую на спине Карен — она смотрела в небо. Быть может, она искала облака, быть может — звезды. Но тогда я подумал — и думаю до сих пор, — что она искала меня.

Когда мне разрешили войти в палату, где лежала Карен, медсестра предупредила, что у меня есть всего пять минут. Она пояснила, что пациентке нужен покой.

Был уже день, и с момента пожара и падения Карен со здания школы прошло почти двадцать четыре часа.

— Какие чудесные цветы, — сказала она, когда я поставил на прикроватную тумбочку свой букет — как я заметил, куда скромнее остальных, что ей принесли.

— Я слышала, ты меня спас, — сказала она.

— Нет, тебя спасли те, кто держал спасательное полотно, — сказал я.

— Но говорят, это ты велел им встать именно там.

— Может быть.

— Может быть? Да или нет?

Я лишь улыбнулся.

— Ну скажи, придурок! — Карен села на постели. Я видел, что она уже снова становится собой. — Понимаешь, я ведь ничего не помню.

— Я слышал в «Рорриме» про одного парня, у которого была такая же... э-э, болезнь, и он спрыгнул с крыши, вот я и подумал, что ты можешь сделать то же самое.

— Но вот чего я не понимаю: откуда ты узнал, что я буду именно на крыше школы?

— В книге о белой магии слов говорилось, что ты спрячешься в таком месте, о котором знаешь только ты.

— Только я. — Она улыбнулась. — И ты.

Мы замолчали и посмотрели в открытое окно. Стрекот сверчков, жужжание пчел, пение жаворонков.

— Тебе придется вернуться в «Роррим»? — спросила она.