— Но? — в голосе Дейла прорезалась надежда.

— Но взгляните на эти две розы на стекле! Совершенно одинаковые! Разве не невероятно?

— «Невероятно» — самое подходящее слово, — тихо застонал агент Дейл.

Я услышал, как шаги удаляются, и снова начал дышать. Дверцы машины открылись и вновь захлопнулись. Взревел двигатель, и зеленый «Понтиак Ле-Ман» с шуршанием гравия покатил прочь.

— Спасибо, — сказал я, отпив лимонада из стакана, который мистер Райс поставил передо мной на стол. С жужжанием прилетела муха и села на подоконник. Я распахнул створку окна и выпустил ее наружу.

— А почему остальные не захотели? — поинтересовался мистер Райс. Он сидел на раскладном диване под книжными полками. Его лачуга состояла из одной-единственной комнаты, служившей одновременно гостиной, кухней и спальней, но в ней было уютно, чисто и полно всевозможных хитроумных самоделок — вроде огромного магнита на стене, к которому прилепились разные инструменты, ключи, столовые приборы, монеты, консервный нож и прочие мелочи, нужные под рукой.

— Они не любят сидеть в четырех стенах, — ответил я, глядя в окно на близнецов. Они сняли поварские кители и теперь сидели каждый на своей бочке из-под масла перед распахнутым капотом «Тойоты», уставившись на аккумулятор так, словно воочию видели электрический ток, струящийся по проводам.

— Спасибо тебе, кстати, — обронил Райс.

— За что?

— За то, что не дал хромому парню пырнуть меня ножом.

— Откуда вы знаете?.. — в изумлении уставился я на него.

— О, — сказал он, наклонив голову набок. — У стали своя песня. А у страха — свой запах. Мне не нужно видеть, чтобы знать. Вокруг нас постоянно происходит куча всего, чего наши чувства не улавливают. Я знаю это, потому что лишен одного чувства, о существовании которого мне твердят другие, хоть я и понятия не имею, что значит видеть. А вот вам-то никто не скажет, каких чувств не хватает вам самим.

— То есть вы думаете, что в мире случается то, чего мы не способны заметить или понять?

— Я знаю это, парень. Взять хотя бы ту перестрелку Харди. Кто объяснит, куда подевался тот мальчишка?

— Исчез? Вы же сказали, что он умер?

— Ну, как сказать. Если судить по нашим чувствам, он, пожалуй, и впрямь был мертв, но люди вроде него от пистолетного выстрела не умирают. Когда наутро после перестрелки судмедэксперт пришел в морг, птичка уже упорхнула. И я говорю это в буквальном смысле. Упорхнула птицей.

— Как его звали? — спросил я. У меня на руках волоски встали дыбом. Словно птица. Тридцать лет назад.

— Этого так и не выяснили, — покачал головой мистер Райс. — Но он был не из здешних: ни в Эвансе, ни в округе никто не заявлял о пропаже.

— Но у вас ведь есть догадка, кем он был, верно?

— Спустя пару дней до нас дошли слухи, что из «Роррима» сбежал мальчишка, — пожал плечами Райс. — И уж очень все указывало на то, что он из тех самых.

— Из каких «тех»?

— Из тех людей, кто способен оборачиваться летающими тварями. Кого можно убить лишь одним способом.

— Каким?

— Огнем. Их нужно сжигать дотла.

Я посмотрел на Райса, сидевшего на диване; рядом лежала фетровая шляпа. Полоса солнечного света из окна заставляла блестеть его влажную, лоснящуюся лысину, пока он невидящим взором глядел в пустоту перед собой. До меня вдруг дошло, сколько же всего вокруг я не замечаю. А может, и не хочу замечать.

— Те деньги, которые я вам отдал... там были только десятидолларовые купюры, — признался я.

— Я знаю разницу между десяткой и сотней. Аккумулятор скоро должен зарядиться.

— Зачем вы это делаете, мистер Райс? Помогаете нам?

— Ну, не знаю, стал бы я помогать тем двоим: по-моему, они безнадежны, бедняги. Но в тебе есть надежда.

— Надежда на что?

— На то, что ты найдешь себя. Свое настоящее «я». Того славного, доброго мальчика, которого ты так старательно прячешь.

— Я — добрый? — Я громко рассмеялся. — Вы не знаете, что я натворил, мистер Райс. Знаете, человек хотел со мной дружить, а я заставил его превратиться в насекомое. А потом пытался раздавить его ногой об пол просто потому, что... да я даже не знаю почему. — В голосе у меня появилась странная предательская дрожь.

— Со страху мы творим уйму глупостей, — мягко сказал Райс. — Но вот сейчас, почувствовав себя в безопасности, ты только что выпустил муху в окно. Как по-твоему, где настоящий ты? Если ты сумеешь избавиться от своего страха, ты откроешь в себе другого человека — того, кто тебе понравится, того, кем ты был раньше. И тогда тебе незачем будет оставаться тем, кого ты так ненавидишь, что вынужден поступать жестоко.

— Он сказал... — у меня защипало в глазах.

— Что?

— Он сказал, что я мусор, — выдавил я, с трудом сглотнув ком в горле.

— Хм, — отозвался Райс. — Вот что он сказал? Что ж, в мусоре я кое-что смыслю, и знаешь что, Ричард? — Он подался вперед и положил широкую ладонь мне на плечо. — Ты не мусор.

Я закрыл глаза. Его ладонь была теплой и тяжелой, а голос звучал у самого моего уха.

— Ты не мусор. Ты-не-мусор. Понял?

— Понял, — сдавленно произнес я и кивнул.

— Скажи это вслух.

— Я не мусор.

— Хорошо. А теперь еще раз. Медленно. И по-настоящему прочувствуй это.

— Я. Не. Мусор. — И я почувствовал это.

Вот и все.

Вернее, вовсе не все — ведь чего-то вдруг не стало. Я внезапно ощутил себя легким, как перышко.

— Легче?

— Да. — Я открыл глаза. — Что вы сделали?

— Это сделал ты сам, Ричард, — широко улыбнулся Райс. — Назовем это белой магией слов — той, что побеждает черную. — Он снова натянул перчатки, взял трость и дважды стукнул ею по полу. — Ну что, пойдем, пора отправлять вас в путь?

— Есть еще кое-что, о чем я все время думаю, — сказал я, поднявшись и пригнувшись перед низким дверным проемом. — Голос сказал, что сожжет ее.

— Какой голос?

— Иму Йонассона.

Свет из окна померк — должно быть, солнце заслонила набежавшая туча, — и я увидел, как лицо Фейхты Райса исказилось, словно от внезапной боли.

— Иму... — повторил он, закрывая глаза. Кожа на его веках была тонкой, почти прозрачной, похожей на крылья летучей мыши. Они задергались и мелко задрожали.

Снаружи донесся ледяной крик чайки.

— Быстрее! — заорал я.

— Быстрее не едет! — крикнула в ответ Ванесса, сгорбившись за рулем, чтобы видеть дорогу сквозь две розы из трещин на лобовом стекле.

Сидя на заднем сиденье и подавшись вперед между мной и Ванессой, Виктор молча смотрел на дорогу, еще бледнее обычного. С тех самых пор, как мы покинули свалку, небо затянули тяжелые тучи, сулившие дождь. Настоящий ливень. К тому же стремительно темнело.

Я посмотрел на часы.

Фейхта Райс сказал, что он — Иму — добрался до нее. Не знаю, что старик видел под своими подрагивающими веками, но он предупредил: Карен в опасности, ее пленило одно из злых слов; он не знает, какое именно, но мне нужно найти слово, способное освободить ее. Я должен изгнать Иму из нее. И медлить нельзя: надвигается гроза, и тьма — та самая, о которой вечно толкуют зрячие, — скоро накроет всех нас, и тогда будет слишком поздно.

Мы миновали указатель, сообщавший, что до Баллантайна еще восемь миль, как вдруг свет фар выхватил нечто блестящее, металлическое на одном из телеграфных столбов.

— Стой!

Ванесса бросила на меня взгляд и вдавила педаль тормоза.

— Что там? — буркнул Виктор.

— Уже почти стемнело, — сказал я. — Мы не успеваем. Мне нужно...

Я выскочил из машины и побежал к столбу. Конечно, телефонный аппарат посреди глуши, вдали от ближайшего жилья, казался странным, но, видимо, предназначался для тех, у кого заглохла машина или случилась другая беда.

Я тщетно обшарил карманы в поисках мелочи. Я знал, что у близнецов ни гроша: когда Виктору захотелось пить, он велел Ванессе свернуть на заправку и заставил меня вывернуть карманы. И лишь убедившись, что денег нет ни у кого, позволил сестре ехать дальше.