Различим был лишь ряд поблескивающих желтых корешков.

Я заколебался. Показалось мне или я и вправду совсем недавно видел очень похожий книжный корешок?

Я покачал лестницу, проверяя, надежно ли она стоит.

Вполне надежно. Издалека донесся чих. Что плохого, если я просто проверю?

Я поставил ногу на нижнюю перекладину, глубоко перевел дух и начал подниматься.

Я боюсь высоты. Я боюсь темноты. Я боюсь воды. Я боюсь огня. И я боюсь телефонов. Но больше всего я боюсь самого страха. Нет, не того страха, какой бывает, когда сидишь, прижавшись к отцу, и смотришь фильм про зомби. Я боюсь до одури перепугаться, когда что-то пойдет непоправимо не так — вроде сломавшегося в замке ключа или охваченного пламенем коридора между спальней и входной дверью; боюсь так безнадежно увязнуть в этом страхе, что уже никогда не найду выход наружу.

И все же я продолжал лезть наверх, ступенька за ступенькой, не глядя вниз. Поднявшись выше светильников к желтым корешкам, я понял, что догадка подтвердилась.

Телефонные справочники.

По книге на каждый год, слева направо — всего двенадцать томов. Я вытянул самый старый справочник и быстро спустился вниз: теперь высота уже вовсе не казалась такой пугающей. Скрестив ноги, я уселся прямо на темный паркет и открыл букву «J». И повел пальцем вниз по странице.

*Йохансен. Йонсен. Йонассон...*

Сердце у меня оборвалось. А затем заколотилось вновь — тяжело и часто, пока я вел пальцем вправо вдоль строчки.

*Иму. Дорога Зеркального леса[1], 1, Баллантайн. 290-3386.*

Когда я подошел к женщине за стойкой в полицейском участке, она сказала, что шериф Макклелланд занят в переговорной, но я могу присесть и подождать. Сидя на стуле, я слышал голоса и видел движение за перегородками из матового стекла — там, где еще вчера сам разговаривал с шерифом. Я посмотрел в окно, на стоянку между полицейским участком и пожарной частью, на машину-монстра, которую приметил еще когда только подходил к зданию: броскую, старомодную тачку из тех, чьи снимки вечно пестрели в автомобильных журналах Фрэнка. Должно быть, там я ее и видел, потому что в ней чудилось что-то странно знакомое. Женщина за стойкой зашла в переговорную, и вскоре они с шерифом Макклелландом торопливо вышли оттуда.

— А вот и ты! — широко улыбнулся Макклелланд, будто мой визит был и желанным, и не вполне неожиданным. — Опередил нас, Ричард, я как раз собирался позвать тебя побеседовать. Идем за мной.

Я успел заглянуть в переговорную и увидел со спины мужчину в черном костюме с еще более черными волосами: он стоял, глядя в окно. Затем я пошел вслед за Макклелландом в кабинет.

Он придвинул стул от стены к столу, заваленному высокими стопками бумаг, и предложил мне сесть.

— Какао, Ричард?

Я покачал головой.

— Уверен? Маргарет варит замечательное...

— Уверен, — сказал я.

— Замечательно. — Макклелланд пристально посмотрел на меня. — Тогда перейдем сразу к делу и покончим с этим. Он сел за стол. Я сидел намного ниже, и из-за стопок бумаг мы не могли встретиться взглядами.

— Что у тебя на уме, Ричард? — Голос его был мягким, как масло.

Я вытащил телефонную книгу, которую нес под курткой, и положил перед ним.

Макклелланд продолжал смотреть на меня, а не на телефонную книгу. Казалось, он разочарован.

— Там, где загнут уголок, — сказал я, показывая пальцем. — Йонассон.

Он открыл книгу.

— Иму Йонассон, — прочитал он.

— Видите?

— Ну и что с того? — Макклелланд посмотрел на меня. — Иму Йонассон — давняя городская история, такая же старая, как эта телефонная книга, и к исчезновению Тома он не имеет никакого отношения. От маслянистой мягкости не осталось и следа: теперь в его голосе звенел металл.

— Имеет. Я же вам говорил...

— Я помню, что ты говорил, Ричард. Но телефонные трубки не едят людей, ясно? — Он указал на окно. — Поисковые отряды искали его всю ночь, и мне, и родителям Тома, и всем в Баллантайне прямо сейчас нужно лишь одно: чтобы ты рассказал все, что знаешь о том, что случилось с Томом.

— Я уже все сказал, вы меня не слушаете.

— Я надеялся, ты пришел сюда рассказать правду, — Макклелланд глубоко перевел дух и посмотрел в окно. — Но раз уж ты этого не делаешь, мне остается только предположить, что — так или иначе — ты виновен. Тебе четырнадцать лет, закон защищает тебя, и ты, очевидно, прекрасно об этом знаешь. Мы даже не можем допросить тебя снова, даже если бы захотели. Но... — Макклелланд подался ко мне через стопки бумаг. Его круглое лицо покраснело так сильно, что светлые усы проступили еще отчетливее, заставив меня вспомнить о Санта-Клаусе, а голос опустился до хриплого шепота. — Я здесь шериф, в Баллантайне. Я дружу с семьей Тома и лично позабочусь о том, чтобы ты, Ричард Элаувед, оказался заперт в очень темном, богом забытом месте, где тебя никто и никогда не найдет, если мы не найдем Тома. Если ты думаешь, что в Баллантайне найдется хоть одна живая душа, которой не наплевать, что станется с сопливым городским щенком, отнявшим у нас Тома, ты ошибаешься. Включая Фрэнка и Дженни.

Макклелланд откинулся на спинку стула.

Я уставился на него.

Затем я поднялся, забрал телефонную книгу и вышел.

По дороге домой я остановился перед витриной магазина игрушек Оскара. Игрушек там было полно, но мое внимание привлекла фигурка Франкенштейна. Ну, разумеется, фигурка изображала монстра: папа объяснял мне, что Франкенштейном звали доктора, который оживил чудовище с помощью электричества. Пока я разглядывал ее, в стекле витрины мелькнуло отражение: красная машина на противоположной стороне улицы. Наверное, я не обратил бы на нее внимания, не будь это та самая машина, что стояла возле полицейского участка. Я пошел дальше к дому и, переходя улицу, украдкой оглянулся: далеко позади виднелась все та же машина.

Когда я подходил к дому, Фрэнк как раз выезжал задом из гаража. Он притормозил и опустил стекло; по одежде было видно, что он снова уходит в ночную смену. Лицо у него было суровым.

— Где ты был? Дженни волновалась.

— А ты нет?

— Иди в дом, она разогреет тебе ужин, — нахмурился он, непонимающе глядя на меня.

Когда я вошел в прихожую, навстречу вышла Дженни — казалось, она вот-вот меня обнимет, поэтому я нарочно долго возился с ботинками, только бы этого избежать. Я честно сказал, что ходил в библиотеку: мне нужно было кое с чем разобраться.

Лазанья оказалась привычной на вкус, и больше меня ни о чем не расспрашивали. Если не считать тех вопросов, которые я задавал себе сам, разумеется. Кем был Иму Йонассон? Кто сидел за рулем красной машины? И: кому я на самом деле могу доверять?

В ту ночь я спал плохо: снились кошмары о том, как меня заперли в темном, глухом месте. О Франкенштейне и зомби.

— Так шериф тебе не поверил, даже когда ты показал ему телефонную книгу с именем Иму Йонассона? — спросила Карен. Шел обеденный перерыв, и мы вдвоем стояли на плоской крыше главного школьного здания, пока она взмахивала длинным гибким удилищем — вперед, назад, — заставляя искусственную мушку на конце лески плясать в воздухе. Карен упорно тренировалась, чтобы победить отца, четыре года подряд выигрывавшего местные соревнования по нахлысту.

— Он сомневается вовсе не в том, что мы звонили какому-то парню по имени Иму Йонассон, — сказал я, наблюдая за мушкой, которая теперь, казалось, зависла в воздухе прямо над отверстием печной трубы в десяти метрах от нас. — Он не верит, что телефонная трубка съела Тома.

Мы с Карен поднимались туда как минимум раз в неделю, но она наотрез отказывалась рассказывать, откуда у нее ключи от лестницы на крышу; лишь говорила, что никому их не отдаст, пока ни завхоз, ни учителя не пронюхают, у кого они. Не знаю, почему она выбрала именно меня и брала с собой наверх, — наверное, решила, что я единственный, кто никому не разболтает и не боится неприятностей.