Свет.

Совсем немного, но он пробивался сквозь сомкнутые веки.

— Он приходит в себя, — донесся откуда-то издалека голос.

Я открыл глаза.

Сверху вниз на меня смотрело лицо немолодой женщины в светло-голубом обрамлении. Она улыбалась.

— Как вы себя чувствуете?

Я попытался что-то сказать, но язык словно свернулся в трубочку.

— Немного растеряны? — спросила она. На ней была бледно-голубая медицинская шапочка поверх такого же бледно-голубого комбинезона.

Я кивнул.

— Воды, — протянула она мне стакан. — Сейчас вам не помешает сделать пару глотков.

Я отпил немного. Вода горчила — будто растворяла запекшуюся во рту слюну. Второй глоток пошел легче.

— Вы что-нибудь помните? — спросила она, забирая стакан.

— Помню, как меня пожирал телефон, — сказал я. — С двух разных сторон головы.

— Должно быть, вот это, — улыбнулась она, взяв что-то со стола позади себя. Прибор напоминал проводные наушники, только с металлическими датчиками вместо вкладышей. — Их прикрепляли к вашим вискам и ко лбу. Теперь вспоминаете?

Я покачал головой.

— Провалы в памяти после сеанса ЭСТ — это совершенно нормально.

— Э... С...?

— Электросудорожная терапия. — Из-под шапочки выбивалось несколько седых волосков.

— Мне делали... электрошок?

— Да, но вы ничего не почувствовали: вы были под полным наркозом.

— Где я?

— В больнице Баллантайн.

— В Баллантайне нет никакой больницы.

— Я не знаю никакого места под названием Баллантайн, Ричард. Как вам известно, наша больница названа в честь Роберта Виллингстада Баллантайна. Помните об этом, или это тоже пока вылетело из головы? — Она погладила меня по руке. — Скоро все вернется.

Я заморгал. Память застилало замешательство, похожее на утренний туман, но я словно уже чувствовал солнце, готовое вот-вот прожечь эту пелену.

— Я знаю этого Роберта?

— Нет, он умер давным-давно.

— Тогда почему я должен помнить его имя?

— Ну, потому что вы здесь уже... довольно давно.

— Да? И сколько же?

— Пятнадцать лет, — ответила она не сразу, подавив чихание. А когда снова улыбнулась, в ее улыбке промелькнула грусть.

Я принял душ и переоделся у себя в комнате. Обстановка была предельно простой: кровать, письменный стол, шкаф для одежды, санузел. По правде говоря, почти как в гостинице. Провалы в памяти начали затягиваться. В числе прочего я вспомнил, что электросудорожную терапию мне назначили, чтобы помочь забыть. Не все подряд, а нечто совершенно конкретное — то, что называют травматическим воспоминанием. Лечение, судя по всему, действовало. Хотя теперь я помнил все вокруг себя — что делал вчера, чем должен заняться сегодня позже, — я абсолютно ничего не помнил об этом пресловутом травматическом воспоминании. Я выглянул в окно. С синего неба солнце заливало открытый, мягко всхолмленный пейзаж зеленых газонов, простиравшихся между кирпичными корпусами вплоть до лиственного леса. Отсюда все это больше напоминало университетский кампус, чем больницу. Место было знакомым — разумеется, знакомым. В конце концов, я прожил здесь пятнадцать лет. Но чем же тогда было все остальное, что мне тоже вроде бы помнилось? Телефон, сожравший одноклассника, которого у меня в помине не было. Школьные перемены на крыше рядом с девчонкой, хотя я никогда не учился в этой школе. Старый дом в лесу, которого я в глаза не видел. Человек со свалки, где я ни разу не бывал. Неужели все это лишь сон? Или осколки бредового психоза? А может, я все-таки был там, и именно эти воспоминания они пытаются стереть?

По пути в столовую я наткнулся на завхоза, менявшего лампочку над лифтом.

— Отлично выглядите, мистер Йонассон, — сказал он. Завхоз жилого корпуса обращался ко мне на «мистер» с тех самых пор, как я подростком попал сюда. Я всегда воспринимал это как смесь добродушного подтрунивания и старомодной профессиональной выправки и ни разу не просил называть меня по имени.

— Спасибо, Лукас, — ответил я. — Что читаешь сейчас?

— «Бесконечную шутку» Фостера Уоллеса, — отозвался он. Он постоянно что-то читал, и порой я потом брал у него эти книги.

— Рекомендуешь?

— И да и нет. — Лукас задумчиво посмотрел на перегоревшую лампочку. — Я, пожалуй, подберу для вас что-нибудь другое, мистер Йонассон.

В столовой я наложил себе жареного риса.

— Сегодня он удался, но осторожнее, — с густым чешским акцентом произнес из-за раздачи обычно немногословный шеф-повар. Я понял: он заметил, что я взял порцию больше обычного, — видимо, потому, что перед наркозом мне пришлось поголодать.

— Спасибо за предупреждение, Виктор, — улыбнулся я.

Многие пациенты, принимающие антипсихотики, набирают вес. Мозг и тело твердят им, что хотят еще, даже когда они уже давно сыты. Вроде Джека, чей вес скачет вверх и вниз в зависимости от назначенных препаратов. К счастью, у меня такой проблемы не возникало — возможно, потому, что к еде я подхожу чисто математически. Я беру ровно столько, сколько необходимо организму, а не то, в чем он пытается меня убедить. Не то чтобы я все еще слышал голоса, в отличие от многих соседей по отделению с диагнозом «шизофрения». Но я твердо знаю, что обязан держать тело и разум под контролем, — это было одним из первых правил, которые я усвоил, начав курс КПТ, когнитивно-поведенческой терапии.

Я взял поднос и подошел к свободному столику, который протирала Ванесса.

— Готово, прошу, — сказала она с той же интонацией и с тем же акцентом, что и Виктор. Я всегда полагал, что именно поэтому Виктор два года назад и взял ее на работу: чтобы иметь возможность перекинуться словом на родном языке.

Я ел не торопясь, глядя в окно на ухоженные газоны и лес и думая о сеансе терапии, назначенном на час дня.

— С-с-свободно?

— Конечно, садись. — Я поднял глаза.

— Ш-ш-шоковая терапия? — спросил Том, ставя поднос напротив моего и выдвигая стул.

— Да. Откуда ты?..

— Я же вижу. — Он указал на виски. — Они сбривают волосы там, куда крепят электроды.

Я кивнул. Говорили, что Том перенес больше всех процедур ЭСТ во всем отделении. К этому методу прибегали лишь тогда, когда пациент находился в психозе, а прочие средства — таблетки и терапия — не действовали. Поговаривали, будто однажды через мозг Тома пропустили ток вообще без наркоза, и он расписывал это в таких красках, что перед моими собственными сеансами ЭСТ меня по ночам душили кошмары.

— Я думал, у тебя сейчас нет психоза, — сказал Том. — Разве речь не шла даже о выписке?

Я снова кивнул. Это была чистая правда: мне стало лучше. Намного лучше. Люди думают, будто при шизофрении улучшений не бывает. На самом деле большинство получающих лечение идут на поправку. Многим становится значительно лучше, а единицы и вовсе полностью избавляются от симптомов. Это не значит, что симптомы не могут однажды напомнить о себе вновь, но, как повторяет мой терапевт: «Каждый хороший день — это подарок, будь ты хоть пациентом, хоть президентом».

— Это от ПТСР, а не от психоза, — сказал я.

— ПТСР, — отозвался он. — У меня он тоже есть.

Том выпалил это быстро, почти с гордостью, словно хвастаясь почетным орденом. В каком-то странном смысле так оно, наверное, и было. В месте, где вся повседневная жизнь вертится вокруг симптомов, пациенты нередко начинают соперничать, стараясь предъявить самый интересный, редкий и тяжелый диагноз. Если уж суждено свихнуться, то по высшему разряду. Не то чтобы ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство — было такой уж редкостью среди шизофреников. Исследования доказывают, что у людей, переживших травму вроде войны, насилия или жестокого обращения с последующим ПТСР, вероятность развития шизофрении куда выше. Я читал одно полногеномное исследование GWAS, показавшее, что гены, связанные с ПТСР, перекрываются с генами риска шизофрении по классификации DSM-5. Короче говоря, я пришел к выводу: если ты перенес тяжелейшую травму, а в роду уже были больные шизофренией, дело дрянь. И вывод этот опирается отнюдь не только на книги.