Стояла тишина. Настолько мертвая, что я никак не мог заглушить в ушах слова из телефонной трубки.

Наконец послышался шум мусоровоза. Затем шаги. Я потерял равновесие, когда бак тронулся с места; загрохотали колесики по асфальту. Натужно взвыла гидравлика. Я понял, что меня поднимают в воздух, и внутри все оборвалось. Сейчас меня высыпят. Опрокидывание произошло так стремительно, что я не успел даже сообразить: просто почувствовал, что рухнул на что-то неожиданно мягкое. Зато голос в голове наконец-то умолк.

Но когда грузовик тронулся и меня разморило после десяти или пятнадцати минут размеренной качки, голос зазвучал вновь. Чтобы заглушить его, я принялся тихонько напевать.

— It’s a long way to Tipperary. It’s a long way to go. It’s a long way to Tipperary. But my heart’s right there.[4]

Я повторял эти строчки снова и снова, пытаясь думать о чем угодно другом. О том, как мы с Карен лежим на школьной крыше и смотрим на плывущие облака. О том, как здорово плыть по реке на спине. О том, как выходишь на берег тропического острова в Южном море, где живут другие ребята, которые обязательно станут твоими друзьями.

Выглянуло солнце, температура поползла вверх, и внутри полиэтиленового мешка сделалось влажно и душно. А с жарой поднялась невыносимая вонь дерьма. Использованных подгузников. Похоже, я лежал чуть поодаль от них, поскольку вонь накатывала волнами, но кто-то — скорее всего, Виктор — очутился прямо в эпицентре, потому что вскоре я услышал безошибочные звуки рвоты. При мысли о том, каково блевать внутри собственного полиэтиленового мешка, меня самого едва не вывернуло наизнанку. Ведь уговор был строжайшим: никто не высовывается, пока нас не вывалят на свалке, да и тогда нужно сосчитать до ста, прежде чем рвать мешки. Если попадется хоть один — крышка всем.

Спустя какое-то время Виктор принялся что-то кричать, и я перепугался, что рабочие в кабине услышат нас. Но тут раздался тихий голос Ванессы; она что-то неразборчиво прошептала, и он успокоился.

Стрелок на часах я не видел, но, по моим ощущениям, прошел примерно час, когда мусоровоз сбавил ход, резко вильнул влево и переключил передачу. В тот же миг я уловил новый запах. И похолодел.

Дым.

Я не спросил об этом близнецов, потому что такая мысль мне просто в голову не пришла. Что свалка может оказаться мусоросжигательным заводом. Что содержимое кузова в конце маршрута вывалят прямо в топку, где все сгорит дотла. И в то же время мне показалось, будто я получил ответ на незаданный вопрос — словно забытое пророчество вот-вот должно было сбыться.

Сгореть суждено было не Карен. Мне.

Сердце колотилось все быстрее и быстрее, но я не шелохнулся. Не знаю, было ли это отупением, пределом того, что я мог вынести, или какая-то часть меня смирилась с тем, что такова моя участь. Грузовик затормозил и остановился, взвизгнула коробка передач, мы сдали назад, а в следующее мгновение я пришел в движение: плавно заскользил, затем быстрее. И снова оказался в свободном падении.

И снова приземлился на что-то мягкое.

Запах гари усилился, но треска пламени слышно не было. Вместо этого заурчал мотор мусоровоза, зашуршал гравий под колесами, и грузовик медленно уехал. Когда все стихло, сбоку от себя я услышал тихое бормотание.

— Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре...

Я лежал, вслушиваясь в другие звуки, способные хоть что-то прояснить.

Ни звука.

Я просунул палец в одну из вентиляционных дырочек в мешке и прижал к ней глаз. Все, что мне открылось, — колышущееся разноцветное море мусора и тонкая струйка дыма, поднимавшаяся из-за гребня одной из мусорных куч.

— Тридцать шесть, тридцать семь...

В следующее мгновение на мой мешок что-то с силой плюхнулось, и нечто острое, похожее на коготь, вспороло пластик и впилось мне в плечо. Я не сдержал вскрика и дернулся в сторону. На мой вопль ответил ледяной клекот, и секунду спустя нападавший исчез.

Я выглянул в прорванную дыру и увидел большую жирную чайку, тяжело хлопающую крыльями в воздухе. Терять было нечего: я поднялся на колени и огляделся по сторонам на бескрайний горизонт отходов, где взгляд натыкался лишь на эстакаду, с которой мусоровоз сбросил свой груз. Лишь встав в полный рост, я разглядел гравийную дорогу, петляющую по голой пустоши к шоссе, по которому бесшумно катил лесовоз. На другом краю свалки, метрах в ста от нас, темнел остов разбитой машины. И деревянная бытовка с торчащей из нее тонкой ржавой трубой. В небо поднимался столб белого дыма. А рядом сидел человек.

Я пригнулся, но понимал, что уже поздно. Мужчина, сидевший в раскладном кресле перед бытовкой, наверняка меня заметил. Я подполз к мешку, из которого уже доносился счет сорок пять, и разорвал его. Ванесса умолкла и подняла на меня глаза.

— Нас засекли, надо бежать, — прошептал я. — Где Виктор?

Ванесса уверенно указала на мешок чуть правее от нас. Учитывая, что все мешки выглядели одинаково, я понятия не имел, откуда ей это известно, но расспрашивать не стал.

Когда мы втроем выбрались наружу, а из бытовки по-прежнему не доносилось ни звука, я осторожно привстал и тут же нырнул обратно. На голове у мужчины красовалось нечто вроде фетровой шляпы.

— Он все еще сидит там, — шепнул я. — Может, он нас и не заметил. Вдруг получится уползти к шоссе так, чтобы он не увидел?

— Предлагаешь ползти по помоям? — поморщилась Ванесса.

Не знаю, с каких это пор Ванесса сделалась такой брезгливой, но, возможно, ей просто хватило воспоминаний об использованных подгузниках.

— Крысы, — добавила она, словно отвечая на мои мысли.

— Откуда ты... — начал я.

— На всех свалках полно крыс, — отрезала она. — Они здоровенные и кусаются.

Что-то подсказывало мне, что она говорит со знанием дела, поэтому я промолчал, лихорадочно соображая, как еще нам выбраться отсюда.

Позади послышался голос Виктора — и он вовсе не шептал. Я обернулся и с ужасом увидел, что он стоит в полный рост у всех на виду.

— Ложись! — зашипел я.

Но Виктор продолжал стоять. Мало того: он принялся размахивать руками над головой.

— Ты что творишь? — прошипел я, вцепившись в его поварской китель и пытаясь сдернуть его вниз.

— Он слепой, — сказал Виктор.

— Кто слепой?

— Слепой. Он не видит.

— Да с чего ты... — Я выпрямился и посмотрел на мужчину. Тот сидел совершенно неподвижно. Но откуда Виктору знать, что он слеп?

— Он прав! — донесся громкий крик мужчины в раскладном кресле, прокатившийся эхом по всей свалке. — Слеп как летучая мышь!

— Один слепой, двое хромых и один перепуганный, — с улыбкой произнес человек в раскладном кресле.

Мы с Ванессой и Виктором выстроились перед ним в шеренгу. Никто из нас еще слова не проронил — мы просто таращились на него. Костюм был ему слегка великоват, а дополняли его белая рубашка, фетровая шляпа и белые перчатки. Лицо под полями шляпы было черным, а вот борода и улыбка — белоснежными. Глаза затягивала мутная пленка, напомнившая мне озеро в Зеркальном лесу, сплошь покрытое лягушачьей икрой: я швырял по ней камни, проверяя, проснется ли во мне чувство вины. Проснулось. Перед тем как я швырнул еще один камень.

Мы с Ванессой и Виктором вопросительно переглянулись.

— Вот ими, — сказал мужчина, показав на пару самых громадных ушей, какие мне только доводилось видеть; размером они напоминали чайные блюдца. — Вы двое шаркаете при ходьбе, а ты... — сказал он, наставив на меня черную трость с блестящим латунным шаром на конце, — дышишь часто и неглубоко. Расслабьтесь. Здесь вам бояться нечего. Приехали с мусором?

— Нет, — быстро сказала Ванесса.

— Это был риторический вопрос, девочка моя. Это значит, я и так знаю, что вы прибыли на мусоровозе. В кабине двери никто не открывал, а сюда вы пришли через свалку, а не по дороге. — Он снова показал на свои огромные уши. — К старому Фейхте незаметно не подкрадешься. Ну так какие у вас планы?