И я прыгнул.

На этом текст обрывался.

Я снова перечитал первые фразы, пытаясь отыскать то, чего не находил. Того человека, которого никак не мог нащупать, — незнакомца, который, по всей видимости, прошел через весь этот ад. Или все это выдумал. Но даже прочитанное не оживило в памяти ни единого воспоминания. Означало ли это, что я исцелился, пошел на поправку? Ну, на поправку в том же смысле, в каком идет на поправку человек после ампутации.

Да, пожалуй, именно так все и ощущалось. Но как я мог быть уверен?

Послышались шаги; я заколол страницы обратно, захлопнул блокнот и положил его на стул.

— Ричард! — с улыбкой воскликнул главврач доктор Росси, пожимая мою руку обеими своими ладонями, словно мы были закадычными друзьями. В этом не было ничего странного, учитывая, что из моих пятнадцати лет в Баллантайне он работал здесь уже восемь, однако я предпочитал сохранять определенную дистанцию. Росси же, напротив, был сторонником разрушения барьеров между врачом и пациентом. «Если люди хорошие, в переходе на личности нет никакой опасности», — говаривал он. Полагаю, рассуждать и поступать так куда проще, если ты работаешь в заведении с таким объемом ресурсов на одного пациента, каким располагал Баллантайн.

Следом за ним вошли Карен и Дейл. Дейл был психологом и исследователем из университета. Он изучал возможности ЭСТ по стиранию воспоминаний о травме у пациентов с ПТСР и наблюдал за мной и еще двумя больными, проходившими то же лечение в Баллантайне. Как обычно, Дейл — в отличие от Росси — был безупречно одет в строгий черный костюм под стать своей густой, иссиня-черной гриве волос.

— До меня дошли слухи, что мы работаем настолько здорово, что рискуем тебя потерять, — произнес Росси, усаживаясь на один из трех стульев напротив меня, откидываясь на спинку и закидывая ногу на ногу в уютно разношенных джинсах и винтажных кроссовках «найк». Росси принадлежал к тому типу людей, что носят университетские джемперы и украшают кабинет реликвиями своей юности. Наверное, он надеялся, что это придает ему мальчишеский, свойский и обаятельный вид. Вроде оригинальной фигурки Люка Скайуокера или первого издания комикса «Болотная тварь» в рамке — того самого, с огромной рычащей летучей мышью на обложке. Однажды, когда Росси оставил меня одного у себя в кабинете, я даже подумывал стащить один из его раритетов — просто забавы ради.

— Это еще поглядим, — ответил я, переведя взгляд на Дейла, который тоже опустился на стул. Он сидел с прямой спиной и кивнул.

— Все выглядит весьма многообещающе, — сказал он. — Но даже если вас выпишут, я бы хотел продолжить наблюдать за вашими успехами.

— Все идет отлично, Ричард, но не стоит делить шкуру неубитого медведя, — заметил Росси. — Ты поступил к нам сразу после семейной трагедии и находился здесь все это время. Ты не принимал участия в жизни снаружи, и мы не можем рассчитывать, что адаптация пройдет совсем гладко.

— Институционализирован, — произнес я.

— Гм, именно так. Мы подумываем предложить для начала проводить снаружи два дня в неделю, а затем расширять это время, если увидим, что все идет благополучно. Что скажешь на это, Ричард?

Я уже так долго чувствовал себя относительно хорошо, что теперь считался способным самостоятельно давать согласие по всем вопросам.

— Уверен, все будет хорошо... — сказал я и понадеялся, что он не заметил, как я едва не прибавил в конце фразы «Оскар». Росси любил, чтобы пациенты называли его по имени, и я сам не понимал, почему у меня никак не поворачивался язык. Дело было не только в соблюдении дистанции, но и в том, как именно он смотрел на Карен.

— Отлично, — хлопнул в ладоши Росси. — А теперь давайте взглянем на результаты, оценим динамику и обсудим дальнейшую медикаментозную поддержку и план терапии.

Само собой, никакой реальной дискуссии не предполагалось, но пациенты охотнее шли на сотрудничество, если чувствовали себя участниками процесса принятия решений.

— Мы будем скучать по тебе, — сказала Карен, когда мы шли по дорожке к опушке леса. Едва Дейл и Росси закончили и ушли, Карен обмолвилась, что приготовила для меня небольшой сюрприз — что-то вроде прощального подарка.

— Я ведь буду отсутствовать всего два дня в неделю, — сказал я.

— Значит, я буду скучать два дня в неделю, — с улыбкой отозвалась она.

Разумеется, я обратил внимание, что в этой последней фразе она сказала «я», а не «мы». Конечно, это могла быть простая оговорка. Была ли она фрейдистской или нет, в сущности, не имело значения. Она была врачом, а я — пациентом, и эти двое, согласно этическому кодексу ассоциации психиатров, ни в коем случае не могли стать парой. Разве что в моем воображении. А уж если что-то и удавалось мне на славу, так это давать волю воображению.

— Тебе страшно? — спросила она.

— Жизни снаружи? — Я поймал себя на том, что бессознательно подражаю голосу и барским интонациям Оскара Росси. — Ну, я уже пробовал. И все шло неплохо. Какое-то время. Проблема в том...

— В чем же?

— У меня нет никакого дела, — пожал я плечами. — Нет среды, куда я мог бы вписаться. А когда ты пациент, ты хотя бы часть большого механизма.

— Я подумала об этом, — сказала она.

— Да?

— Каждому из нас нужно дело, чтобы чувствовать себя нужным. — Она помахала старому садовнику Фейхте, по-королевски восседавшему на японской газонокосилке, сновавшей взад-вперед по траве, но тот нас не заметил. — И я знаю: ты способен приносить пользу не только как пациент.

— В качестве кого же, если позволено спросить?

Мы пошли по тропинке в глубь леса. Солнечный свет струился на нас сквозь листву.

— Помнишь, перед тем как начать курс ЭСТ, я попросила тебя записать воспоминания о пережитом — так подробно, как только сумеешь вспомнить?

— Нет. А должен?

— Тем лучше, что не помнишь. Я сделала это для того, чтобы перед каждым сеансом, оживляя память, мы имели точную запись всего случившегося и не оставили ни единой ниточки, способной потом вернуть память к этому эпизоду. Но прочитав то, что ты написал, я обнаружила кое-что еще.

— Вот как? И что же?

— Тебе нравится писать.

— В каком смысле?

— Ты не просто составил отчет о том, что произошло. Не знаю, задумывал ты это или вышло само собой, но ты стал рассказчиком. Попытался оживить случившееся для читателя, превратить это в литературу.

— Допустим, — с напускным скепсисом отозвался я, хотя внутри все затрепетало. Восторг. Словно я ждал этого всю жизнь. — И что, получилось?

— Да, — просто ответила она. — По крайней мере со мной получилось. И я показала текст паре других людей — они согласились.

Сердце и легкие словно расперло в груди — так бывает после долгого бега, когда меж ребер становится тесно. Но сейчас это было от счастья. И от гордости. Гордости за текст, о написании которого я не помнил ровным счетом ничего, но прочитал всего несколько минут назад. Паре других людей, подумал я. Для меня это значило невероятно много.

Мы перешли по деревянному мостику через лесной ручей. Вокруг звенело яростное птичье пение — точь-в-точь как под окном перед самым рассветом. Мы поднялись на холм, увенчанный беседкой, мимо которой я обычно пробегал во время пробежек.

— Пойдем, — сказала Карен и коснулась моей ладони, беря меня под локоть.

Беседка была шестигранной, со стеклянными стенами — почти оранжерея; она огибала ствол раскидистого дуба, укрывавшего ее тенью. Карен толкнула дверь, и мы вошли внутрь. Там появились стол и стул, которых прежде не было. На столе стояла пишущая машинка, лежала стопка бумаги и стаканчик с ручками.

— Не знаю, захочешь ли ты писать на компьютере или на машинке, — сказала она. — Или от руки. И захочешь ли вообще писать.

Я посмотрел на нее. Она широко улыбалась, но при этом часто моргала, а на шее выступили темно-красные пятна.

— Ого, — сглотнув, произнес я, глядя на вид окрестных холмов. — Я хочу писать. И хочу попробовать на машинке.